Матушка с энтузиазмом занялась посадкой семян вокруг стенок колодца, а я тихонько, снова и снова, напевала старое стихотворение:
Вьюнка побег запал мне в сердце.
Пусть будет так:
Спрошу воды я у соседа.
Мы с волнением следили за тем, как ростки вьюнка, словно протягивая цепкие руки, неуклонно карабкались вверх. Матушка часто повторяла: «Рождение цветка и рождение ребенка схожи».
Однажды утром из окна я заметила, что матушка и Клара стоят у колодца. Они смотрели на клумбу и возбужденно переговаривались. Я поспешила спуститься вниз и подошла к ним. Цветы наконец распустились. Но это были бледные, жалкие цветочки, совсем не похожие на огромные, королевские бутоны, которые так ценят в Японии. Тут я вспомнила, как где-то читала о том, что японские цветы не любят чужую почву и после первого же года отмирают. Суеверно схватившись за сердце, я подумала про свое эгоистическое моление о сыне и поклялась с благодарностью довольствоваться и мальчиком, и девочкой, лишь бы на малыше не отразились мои легкомысленные забавы с посадками.
И вот, наконец, появился ребенок — здоровый, милый, крепкий, унаследовавший в своем младенческом совершенстве частички Америки и Японии. Я больше не думала, что когда-то хотела сына, а Мацуо, впервые взглянув на дочку, заявил, что девочки ему всегда нравились больше, чем мальчики.
Независимо от того, повлиял ли листок из храма Кисибодзин, трогательная забота моей дорогой Иси дарила успокоение моему сердцу в те первые недели, когда мне так не хватало ее мудрости и любви. И все же хорошо, что няни не было здесь, потому что Иси никогда не смогла бы вписаться в американскую жизнь. Мягкие, деликатные манеры японской няни, напевающей крошечному свертку из крепа и парчи, качающемуся в шелковом гамаке на ее спине, никогда бы не подошли для моей неугомонной малышки, которая очень скоро научилась восторженно кричать и непочтительно хвататься за голову отца, когда тот подбрасывал ее на своих сильных руках.
Мы решили воспитывать малышку со всей разумной свободой, в которой растут американские дети, но хотели, чтобы удочери было японское имя. Значение имени Мацуо — «сосна», символ силы, моего же, «рисовое поле», — символ полезности.
— Поэтому, — подытожил Мацуо, — в ребенке уже сочетаются сила и польза, но у нее должна быть и красота. Давайте дадим ей имя нашей доброй американской матушки, что в переводе значит «цветок».
— А если добавить традиционное окончание, — воскликнула я с восторгом, — то получится «далекая страна» или «чужая земля».
— Ханано — «цветок в чужой земле»! — воскликнул Мацуо, хлопнув в ладоши. — Ничего лучше и не придумать.
Матушка поддержала нас. На том и порешили.
Глава XXII. Цветок в чужой земле
Несколько месяцев после рождения ребенка вся моя жизнь была сосредоточена вокруг этой маленькой частички нас с Мацуо. Куда бы я ни пошла, кто бы ни приходил, разговор непременно сводился клочке. Мои письма к родной матери были полны подробностей о том, сколько унций ребенок прибавил в весе, о новых звуках в ворковании и бульканье или о том, что у девочки появились ямочки на щеках, когда она улыбается. Наверное, матушка увидела в моей опеке над новорожденной признаки чересчур эгоистичной любви, потому что однажды я получила от нее набор буддийских книжек с картинками из библиотеки отца. Как знакомо они выглядели и как дороги мне были! Книги эти не содержали текста — только картинки, но, перелистывая страницы, я снова будто наяву слышала добрый голос достопочтенной бабушки, а перед взором проносились старые сказки, словно в незабываемые дни моего детства. Некоторые страницы мама пометила пурпурным карандашом. На одной из таких изображалась сцена из «Горы копий». Это история о любимом ученике Будды, который так горевал о потере любимой матери, что милосердный учитель применил свою чудесную силу и отвел безутешного сына в место, откуда ему было видно его мать. Ученик с ужасом узрел, как его драгоценная родительница мучительно карабкается по горной круче, усеянной острыми торчащими копьями.
— О, добрый учитель, — в отчаянии воскликнул он, — ты привел меня в Ад семи холмов! Почему моя мать здесь? Ведь она никогда в жизни не совершала дурных поступков.
— Но она имела дурные мысли, — печально ответил Будда. — Когда ты был ребенком, она заботилась только о твоем благе, и однажды, увидев маленькую полевую мышку, которая беззаботно резвилась в траве, твоей матери так захотелось, чтобы мышкин серый шелковистый хвост стал шнуром для твоей праздничной накидки, что в мыслях она совершила убийство.
Я закрыла книгу с улыбкой, потому что сразу поняла молчаливое предостережение милой обеспокоенной матушки. Сердце мое наполнилось горячей благодарностью, я почтительно склонилась в сторону Японии и решила, что любовь к ребенку должна сделать меня более чуткой и терпимой ко всему миру.
Одной из первых общаться с моей дочерью начала наша верная чернокожая прачка Минти. Она стирала для нашей американской матушки уже много лет, и когда приехала я, то с добродушием взвалила на себя дополнительную нагрузку в виде моих странных одеяний. Минти никогда не жаловалась, что эти вещи отличаются от американских, и запросто справлялась с их стиркой. Несколько раз я замечала, как прачка с интересом разглядывает их, особенно мои белые носки. Японские носки делаются из хлопка и шелка, большой палец всегда отделен, как на варежке. Когда Минти поднялась к нам наверх, чтобы посмотреть на ребенка, няня держала малютку на коленях. Минти присела рядом и начала ласково ворковать с ней. Потом подняла голову и спросила:
— Можно посмотреть на ее ножки?
— Конечно, — ответила няня, отвернув длинную распашонку ребенка и взяв в ладони крошечные розовые пяточки.
— Бог мой! — воскликнула Минти тоном величайшего изумления. — Да они такие же, как у нас!
— Конечно, — удивилась няня. — А ты как думала?
— У носков хозяйки два пальца, — ответила Минти почти благоговейно, — я и думала, что японцы двухпалые.
Когда няня рассказала об этом Мацуо, тот вскрикнул от радости и сказал:
— Ну вот, Минти отомстила за всю европейскую расу и поквиталась с Японией.
Няня посмотрела на него с испугом и недоумением, но я прекрасно поняла, что муж имел в виду. В моем детстве среди японцев бытовало мнение, что у европейцев ступни — как копыта у лошади, из-за чего они носят на ногах кожаные мешки вместо сандалий. Поэтому иностранцев у нас в старину называли однопалыми.
Ни матушка, ни я не разбирались в новейших теориях ухода за младенцами, поэтому, укачивая Ханано, я непременно пела колыбельную. Было