В посылке вместе с поясом лежал листок-оберег от моей верной Иси. Чтобы получить его, Иси пришлось совершить двухдневное паломничество в Кисибодзин [66] — храм Демона материнского сердца. Няня искренне верила, что клочок бумаги с таинственными символами защитит меня от всякого зла.
Согласно древней легенде, во времена Будды жила многодетная мать, которая была настолько бедна, что не могла прокормить всех своих детей. В бессильном отчаянии смотрела она, как ее дети чахнут от голода. В конце концов страдания стали невыносимы, и любящее материнское сердце превратилось в сердце жестокого демона. Каждую ночь тронувшаяся умом женщина бродила по городам и деревням, похищая младенцев, чтобы с помощью демонической магии передать их пищу своим чадам. Имя демоницы стало наводить ужас на весь мир. Мудрейший Будда, зная, что, сколько бы детей ни было у женщины, та всегда с особой нежностью лелеет младшего, забрал ее младенца и спрятал в своей чаше для подаяний. Слыша голос ребенка, но нигде его не находя, мать совершенно обезумела от горя.
— Послушай, — сказал милосердный Будда, возвращая ей младенца, — ты пытаешься завладеть тысячью детей, в то время как у большинства женщин их не больше десяти. Сейчас ты горько оплакиваешь потерю одного. Подумай о других страждущих сердцах с тем же сочувствием, которое ты испытываешь к своему собственному чаду.
Мать с благодарностью прижала младенца к груди и увидела в его крошечных ручках гранат. Тут она поняла, что этот чудо-плод своей неувядающей свежестью способен напитать весь мир. Раскаяние исцелило ее сердце, и она поклялась навсегда стать заботливой хранительницей маленьких детей. Вот почему во всех храмах богини Кисибодзин на алтаре стоит фигурка женщины-демона, окруженной детьми, среди занавесей и изображений граната.
Эти воспоминания нахлынули на меня, когда я сидела и шила маленькие одежки, в каждую из которых я вдыхала молитву о том, чтобы мой первенец родился мальчиком. Я хотела сына не только потому, что в японской семье считается желательным, чтобы фамилия сохранялась без усыновлений, но и по той эгоистической причине, что и семья Мацуо, ла и моя собственная, будут гордиться мной, если я стану матерью сына. Ни Мацуо, ни я не придерживались убеждения, что женщина ниже мужчины, которое так распространено во всех сословиях Японии. Но закон и обычай были таковы, что отсутствие наследника считалось бедствием и поздравления срывались с губ охотнее, если первенец оказывался мальчиком. В японских домах были рады и девочкам. Иметь сыновей и ни одной дочери считалось большим горем — уступающим лишь тому, когда рождаются только дочери и ни одного сына.
Законы нашей семейной системы основывались на обычаях, которые вели свое происхождение от древних верований, они были мудрыми и соответствовали своему времени. Но мир движется вперед, и наступают времена, когда эпохи накладываются друг на друга и изменения происходят нелегко. В такие периоды трудно тем, кто уже адаптировался к новой жизни. Тем не менее, возможно, будет мудрее и добрее по отношению к предыдущим поколениям, если люди более современные приспособятся к уходящим обычаям, а не будут слишком упрямо им противостоять. Конечно, если только это не является делом принципиальным. Изменения, хоть медленно, но происходят. Природа не терпит спешки, а японцы — ее прилежные ученики.
Американская матушка обладала настоящим талантом садовода, и с наступлением весны кусты темно-красных роз, образующие плотный, словно парчовый, занавес с одной стороны веранды, покрылся мелкими бутонами. Однажды утром я подошла к двери, чтобы проводить Мацуо, и задумалась о том. как скоро зацветут эти маленькие цветы. Тут ко мне подошла матушка.
— Здесь сотни бутонов, — сказала я. — Когда они распустятся, будет так красиво! Сколько радости мы, японцы, упускаем из-за суеверий! Из-за колючих шипов, мы не считаем розы красивыми.
— Зато сколько радости вы черпаете из своих традиций! — улыбнулась матушка. — Взять хоть то прекрасное стихотворение, которое ты читала вчера вечером.
Священный лотос гордо поднимает
Главу свою — чистейший, белоснежный, —
Корнями укрепившись в донной тине.
Пример для нас — достоинства и веры.
— А есть еще цветы, у которых вы учитесь?
— Слива, цветущая на заснеженных ветвях, — немедленно ответила я, — это свадебный цветок, потому что она учит мужеству и стойкости.
— А вишня? — спросила матушка.
— О, она тоже очень почитаема. Вот, послушайте:
Цветы на вишне мимолетны так,
Живут всего лишь день
И умирают с непрожитою судьбой.
Так самурайской юности могучий дух
Всегда готов всю свежесть сил
В дар господину принести.
— Браво! — воскликнула матушка, хлопая в ладоши. — У нас тут самый настоящий, хотя явно домашний, поэтический утренник. Знаешь еще какие-нибудь стихи про цветы?
— Конечно, например. «Утренняя слава» [67]!
Я с выражением продекламировала по-японски:
В росистой свежести зари
Цветы с приветственной улыбкой
Склоняются пред Солнечной богиней.
Мы с вами сейчас ведем себя так, как будто мы в Японии! Японцы часто собираются компаниями и сочиняют стихи. Например, на празднике любования цветами мы развешиваем стихи на цветочных стеблях. На празднике в честь полнолуния сидим при свете луны и тоже сочиняем стихи. Когда луна освещает равнину рисовых полей, то если смотреть со склона горы, каждое поле, отражая свет, превращается в серебро. Это так красиво! А потом все возвращаются домой притихшие, умиротворенные и с новыми мыслями.
— Ах! — воскликнула матушка, направляясь к двери, и, оглянувшись, добавила: — Наш поэтический утренник натолкнул меня на одну мысль!
И она скрылась в доме.
Разговор напомнил матушке о семенах вьюнка, которые ей прислала подруга, узнав, что у нее живет японка.
— Я напрочь забыла про них, — воскликнула матушка, вернувшись с садовой лопаткой в руках. — Их собрали с цветов, которые моя подруга вырастила из семян, привезенных из Японии. Она говорит, что цветки будут замечательные — четыре-пять дюймов в диаметре. Где мы их посадим? Нужно выбрать подходящую клумбу для этих японских гостей.
— Я знаю где! — радостно воскликнула я и, подведя матушку к старомодному колодцу, рассказала ей легенду о деве, которая пошла за водой, но, обнаружив, что ручку колодезного ведра оплели побеги вьюнка, ушла ни с чем, боясь сломать