— Вы все-таки еще слишком малы, чтобы понимать труды Конфуция.
Несомненно, то была правда, но мне нравились наши уроки. Казавшиеся бессмысленными слова содержали в себе особую ритмическую каденцию, похожую на музыку. Я охотно заучивала страницу за страницей, пока не выучила все основные положения четырех книг так, что могла протараторить их как считалку, содержание которой не понимала. И все же, потраченные часы не прошли даром. Спустя годы я наконец начала постигать идеи великого древнего философа. Временами, когда в голове вдруг всплывал намертво заученный отрывок, его смысл озарял меня, словно внезапный луч солнца.
Учитель преподавал конфуцианское учение с той же самоотдачей, с какой проповедовал свою веру, то есть отбрасывая всякие мысли о мирском удобстве. Во время занятия он был вынужден, несмотря на свою аскезу, сидеть на толстой шелковой подушке, которую приносил для него слуга. Подушки заменяли нам стулья, а положение наставника не позволяло ему сидеть на одном уровне с учеником. Однако на протяжении всего двухчасового урока его тело, за исключением рук и губ, казалось, не двигалось ни на дюйм. Я сидела перед ним на циновке в подобающей и столь же неизменной позе.
Помню, однажды в середине урока я пошевелилась. Почувствовав неудобство, я чуть сдвинула согнутое колено с прежнего положения. На лице монаха промелькнула тень удивления. Он медленно закрыл книгу и спокойно, но строго произнес:
— Маленькая госпожа, очевидно, что вы сегодня не настроены учиться. Ступайте в свою комнату и займитесь безмолвным созерцанием.
Сердце мое чуть не остановилось от стыда. Но я ничего не могла поделать. Смиренно поклонившись изображению Конфуция, а затем учителю, я вышла из комнаты. Перед тем как отправиться к себе, я, как всегда, зашла к отцу сообщить, что урок окончен. Отец удивился, так как время еще не истекло, и его машинальное замечание: «Как быстро ты управилась!» прозвучало для меня похоронным звоном. Воспоминание об этом до сих пор причиняет мне боль.
Пренебрежение телесным удобством во время учебы было обычным делом у монахов и учителей. Со временем к ученикам тоже приходило понимание, что физические неудобства приносят разуму вдохновение. По этой причине мои занятия были организованы так, чтобы самые длинные и трудные уроки приходились на тридцать дней в середине зимы — согласно календарю, наиболее холодные дни. Девятый день считался самым суровым, поэтому предполагалось, что в этот день мы будем заниматься особенно усердно.
Я отчетливо помню один из таких «девятых дней». Моей сестре тогда было четырнадцать. Так как она готовилась к замужеству, для нее выбрали занятие шитьем. У меня же был урок чистописания — в те времена он считался одним из важнейших. Каллиграфия в Японии ценится так же высоко, как занятие живописью, и считается искусством. Однако основной целью урока являлось развитие самоконтроля, которое достигается при терпеливом нанесении сложных мазков кистью. Невнимательность или беспокойное состояние духа всегда приводят к неровному начертанию иероглифов, ибо каллиграфия требует абсолютного внутреннего равновесия и точности в движениях кисти. Так нас, детей, учили держать свое сознание под контролем.
Иси разбудила меня с первыми лучами солнца. Стоял крепкий мороз. Она помогла мне одеться, затем я собрала все необходимое для урока — сложила большие листы бумаги на столе ровной стопкой и тщательно протерла шелковым лоскутком тушечницу и кисти. В те времена в Японии учебе придавалось такое значение, что даже учебные принадлежности считались чуть ли не священными. В тот день я должна была приготовить все сама, но моя добрая Иси суетилась вокруг, стараясь помочь чем могла, не выполняя при этом за меня мои обязанности. Наконец мы вышли на крыльцо перед садом. Все вокруг было завалено глубоким снегом. Помню, как выглядела бамбуковая роща: верхушки стволов под белыми шапками сгибались так, что походили на широко раскрытые зонтики на фоне серого неба. Раз или два внезапный треск и крупные рыхлые хлопья сорвавшегося снега говорили о том, что ствол обломился под слишком тяжелой ношей. Иси посадила меня к себе на спину и, осторожно ступая, пошла через сугробы к ближайшему дереву. С низко висящей ветви я зачерпнула горсть совершенно чистого, нетронутого, только что упавшего с небес снега. Лишь такой талый снег полагалось использовать для занятий каллиграфией. Мне следовало пойти за ним самой, но моя добрая няня пожалела меня.
Поскольку отсутствие физического удобства предполагало вдохновение для разума, я трудилась в неотапливаемой комнате. Традиционные японские дома устроены таким образом, что если в помещении не растопить жаровню, то температура внутри будет почти равна уличной. Занятие каллиграфией — методичная и кропотливая работа. В то утро я отморозила себе пальцы и заметила это, лишь когда, оглянувшись, увидела, как тихо плачет Иси, глядя на мои лиловые руки. В те дни обучение детей, даже моего возраста, было строгим, и ни она, ни я не двинулись с места, пока я не выполнила свое задание. Дождавшись, Иси заботливо завернула меня в большое подогретое кимоно, и мы поспешили в комнату бабушки. Там меня уже ждала миска горячей сладкой рисовой каши, приготовленной самой бабушкой. Укрыв ноги мягким стеганым одеялом, согретым на вделанной в пол жаровне, я уплетала кашу, пока няня растирала мне снегом окоченевшую кисть.
Необходимость в такой жесткой дисциплине никогда не подвергалась сомнению. Но все же, из-за того, что я росла слабым ребенком, суровость обучения явно беспокоила мою мать. Как-то раз я вошла в комнату, когда они говорили с отцом.
— Достопочтенный муж, — сказала мама, — меня иногда тревожит, не слишком ли эти занятия тяжелы для некрепкого ребенка.
Отец притянул меня к себе и ласково положил руку на плечо.
— Мы не должны забывать, жена, — ответил он, — что велят традиции семьи самурая. Львица толкает своего детеныша со скалы и без единого проявления жалости наблюдает, как тот изо всех сил карабкается обратно, хотя сердце матери болит за маленькое создание. Она знает, что только так детеныш может стать достаточно сильным, чтобы выжить.
Обучение, которое я проходила, предназначалось для мальчиков — и это была одна из причин, по которой в семье меня называли Эцу-бо. Ведь окончание «бо» используется при обращении к мальчику, а окончание «ко» — к девочке. Но моя учеба не ограничивалась занятиями для мальчиков. Я также научилась женским умениям, которым учили моих сестер, — шитье, ткачество,