Тем не менее жизнь моя состояла не только из уроков — как и все дети, мы много играли. По старой японской традиции для каждого времени года существовали соответствующие игры — для теплых сырых дней ранней весны, для сумеречных летних вечеров, для прохладной, пахучей поры сбора урожая, для холодных и снежных зим. Я любила играть, все равно во что — от простого метания большой иглы в стопку рисовых лепешек, чтобы нанизать их как можно больше на нитку, до соревнований по запоминанию стихотворений.
Игры у нас бывали и тихие, и шумные. Собравшись компанией — только девочки, конечно, — в большом саду или на какой-нибудь боковой улочке, где все дома тонули в живых изгородях из бамбука или других вечнозеленых зарослей, мы носились, гонялись друг за другом, играя в «женщину-лисицу с горы» или в поиски сокровищ. С криками и визгом бегали на высоченных ходулях, играли в запретную для нас мальчишескую игру «верхом на бамбуковом коне», или прыгали наперегонки, притворяясь одноногими калеками.
Но ни игры на улице коротким летом, ни дома долгими зимами не занимали меня так, как всякие истории и сказки. Наши слуги знали их великое множество — от преданий монахов до разных забавных песенок, поколениями передававшихся из уст в уста. Всегда готовая рассказать какую-нибудь историю, Иси, с ее удивительной памятью, являла собой неисчерпаемый источник народных легенд. Не помню, чтобы я когда-нибудь заснула без ее сказки. Благородные притчи моей почтенной бабушки тоже были замечательные, и часы, проведенные рядом с ней на циновке, — я никогда не сидела на подушке, когда бабушка говорила со мной — оставили неизгладимые воспоминания. Но истории Иси были совсем иные. Я слушала их, уютно зарывшись в мягкие подушки постели, хихикая, перебивая и выпрашивая — «расскажи еще!», пока няня, с улыбкой, но решительно не приглушала, наконец, свет ночного светильника в спальне. Погружаясь в мягкие блики тусклого неровного пламени, мне ничего не оставалось, как пожелать Иси спокойной ночи и принять положение, похожее на знак «ки» [12] — особую позу для сна, подобающую дочери самурая.
Дочерей самураев учили никогда не терять контроль над разумом и телом — даже во сне. Мальчикам разрешалось небрежно раскинуться в позе, напоминающей иероглиф «дай» [13]. Но девочкам надлежало сворачиваться в приличествующий им знак «ки», который означает «контроль духа».
Глава IV. Старое и новое
Мне было лет восемь, когда я впервые попробовала мясо. На протяжении двенадцати веков, под влиянием буддизма, запрещающего убийство животных, японцы были вегетарианцами. Но теперь религия и традиции значительно изменились. Хотя по-прежнему мясо едят не повсеместно, сегодня мясные блюда всегда есть в меню ресторанов и гостиниц. Но когда я была ребенком, на мясо смотрели с ужасом и отвращением.
Мне хорошо запомнился день, когда, вернувшись из школы, я почувствовала, что дом наполнен какой-то тревогой. Я ощутила это сразу, как только вошла и услышала тихий, печальный голос матери, дающей указания Иси. Другие слуги в коридоре выглядели взволнованными и тоже говорили приглушенно. Я даже не успела поздороваться и ничего не успела спросить, как меня охватило тягостное чувство, что что-то случилось. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы спокойно дойти подлинному коридору до комнаты бабушки.
— Достопочтенная бабушка, я вернулась, — пробормотала я, опускаясь на пол для приветствия. Бабушка ответила на мой поклон ласковой улыбкой, но лицо ее оставалось печальным. Вместе со служанкой они сидели перед черно-золотым семейным алтарем. Служанка брала листы белой бумаги с большого лакированного подноса и наклеивала их на позолоченные дверцы святилища.
Как почти в каждом японском доме, у нас было два алтаря. Во время чьей-нибудь болезни или смерти простой деревянный синтоистский киот, посвященный богине Солнца, Императору и Японии, запечатывали белой бумагой, чтобы оградить духов от скверны. Но в этих случаях дверцы позолоченного буддийского алтаря широко отворялись — ибо буддийские боги утешают скорбящих и направляют мертвых в их небесном странствии. Я никогда не видела, чтобы наш буддийский алтарь был запечатан. Кроме того, как раз наступило время зажигать перед ним благовония, как это обычно делалось перед ужином. Это всегда было лучшее время дня. После того как первую плошку риса ставили на крошечный лаковый столик перед святыней, мы все садились к своим столикам и ели, смеялись, разговаривали, чувствуя рядом любящие души наших предков. Сейчас алтарь был закрыт. Что это могло значить?
— Достопочтенная бабушка… кто-то умирает? — дрожащим голосом спросила я.
Я до сих пор помню ее удивленное выражение лица.
— Эцу-ко, — сказала она, — ты говоришь слишком вольно, как мальчик. Девочке не пристало разговаривать так бесцеремонно.
— Простите меня, достопочтенная бабушка, — настаивала я, не в силах справиться с тревогой, — но разве алтарь не запечатан?
— Да, — ответила бабушка, вздохнув, и больше ничего не добавила.
Я молча наблюдала, как она подает листы служанке. Мне становилось все тревожнее. Вскоре бабушка выпрямилась и повернулась ко мне.
— Твой достопочтенный отец приказал всем домашним вкушать плоть, — произнесла она очень медленно. — Мудрый врач, сторонник идей западных варваров, сказал, что плоть животных придаст сил ослабевшему телу твоего отца, а детей сделает крепкими и умными, как люди западного моря. Через час в дом принесут мясо убитого буйвола, и наш долг защитить святыню от скверны.
В тот вечер мы торжественно ужинали супом с мясом. Но дружественных духов с нами не было, потому что оба святилища были заклеены наглухо. Бабушка к нам тоже не присоединилась. Она всегда занимала почетное место, которое нынче выглядело непривычно пустым. Вечером я спросила ее, почему она не пришла.
— Я, может, не стану такой сильной и умной, как западные люди, — сокрушенно произнесла бабушка, — но буду и дальше следовать путем наших предков.
Мы с сестрой тихонько признались друг другу, что мясо пришлось нам по вкусу. Но больше никому об этом не рассказали — мы любили бабушку и понимали, что такая непочтительность опечалит ее сердце.
Появление заморской еды в значительной степени помогло разрушить стену традиций, которая отгораживала наш народ от Западного мира, но иногда эти перемены обходились дорого. Иначе быть не могло — после Реставрации большинство самураев внезапно оказались не только бедными, но и полностью отрезанными от новой общественной системы, утратив поддержку. Многие из этих людей были еще молоды, амбициозны и стремились найти себя в новых условиях. Однако скованные этическим кодексом, веками предписывавшим им презирать деньги, они терпели неудачу за неудачей.
Так стало и с господином Тодой, нашим соседом