Однажды, тренируясь в стрельбе из лука, они с отцом обсуждали какое-то дело. Я играла неподалеку, пытаясь оседлать Сиро — огромного отцовского белого пса. Когда я упала как-то особенно неудачно, господин Тода поднял меня и принес к краю травянистого берега, где неподалеку стояла большая круглая мишень с широкими черными и белыми кольцами. Вложив мне в руки огромный лук, он поддерживал меня, пока я целилась. Стрела попала самую середину.
— Отлично! — воскликнул он. — Из тебя получится великий воин, маленькая госпожа! Все-таки ты — сын своего отца!
Вечером отец смеялся, рассказывая эту историю. Я была очень горда, но матушка задумалась, а бабушка грустно покачала головой.
— Твой уважаемый отец воспитывает тебя слишком вольно, — сказала она мне, — боюсь, судьба так и не подарит тебе мужа. Ни одной достойной семье не нужна невеста, воспитанная как мальчик.
Так, даже в нашей дружной семье постоянно шла скрытая борьба между старым и новым.
Господин Тода был человеком независимого склада ума, и после нескольких тщетных попыток приспособиться к новым условиям, сохранив при этом достоинство, он решил уступить обстоятельствам и заняться делом, которое принесло бы материальную выгоду. Это было как раз тогда, когда стали ходить разговоры о полезных свойствах заграничной еды. Господину Тоде принадлежало большое поместье, которое в то время никто не принял бы и в подарок. Он обустроил в поместье ферму и послал слуг на дальнее побережье за скотом. С несколькими опытными людьми в качестве помощников самурай еще раз отважился войти в мир предпринимательства; на этот раз как молочник и мясник.
Аристократические родственники господина Тоды, разумеется, не одобрили его сомнительное начинание — ибо в старые времена только эта [14], изгои, могли иметь дело с телами, из которых ушла жизнь.
Поначалу почти все смотрели на новоявленного фермера с ужасом и любопытством, но постепенно доверие к мясу как источнику силы укреплялось, а количество семьей, употребляющих его в пищу, неуклонно росло. Дело пошло в гору.
Не столь постыдная часть предприятия — торговля молоком — тоже оказалась успешной, но также имела свои сложности. Большинство простых людей считали, что коровье молоко может влиять на тела и души тех, кто его пьет. Какие только сплетни не ходили на эту тему! Мы, дети, слышали от слуг, что у новорожденного ребенка госпожи Тода на лбу был крошечный рог, а пальцы сращены, как коровьи копыта. Конечно, это были выдумки. Но страх сам по себе влияет на нашу жизнь, и в семье Тода царила тревога.
Большинство образованных мужчин того времени, будучи сами вполне современными, позволяли женщинам своих семей оставаться узко мыслящими и невежественными. Поэтому постоянные трения между старым и новым в конце концов привели к трагедии. Гордая старая бабушка из дома Тода, остро переживая то, что в ее глазах было черным позором для семьи, выбрала единственный способ противостоять злу, доступный побежденному японцу, — а именно, принести себя в жертву. Если человек решился умереть за свои принципы, способ найти не трудно. Бабушку похоронили рядом с предками, честь которых она отстаивала до последнего часа. Господин Тода был человеком целеустремленным, который искренне верил в правоту своих прогрессивных идей, но молчаливому протесту матери уступил. Он продал свои стада богатому торговцу рыбой, который стал уверенно богатеть еще больше, так как потребление мяса и молока неуклонно росло.
Обширные земли, на которых некогда неторопливо пасся скот господина Тоды, уже долгое время пустовали. Мы, дети, возвращаясь из школы домой, боязливо заглядывали в щели дощатого забора и шептались, глядя на заброшенную землю, поросшую травой и высокими сорняками. Это пустынное место всегда ассоциировалось у нас с непримиримой душой старой госпожи Тода, которая, отправившись в вечность, смогла сделать то, что при жизни сделать была бессильна.
Однажды отец сказал, что господин Тода теперь охраняет землевладельца-фермера в соседней провинции. Дело в том, что в первые годы после Реставрации центральное правительство отнюдь не сразу смогло навести порядок во всех провинциях и повсюду царило беззаконие. Для хозяев множества небольших поместий Реставрация не стала такой трагедией, как для самураев. Этиго славилась обильными урожаями риса, и амбары фермеров были заполнены непроданными запасами. Это привлекало грабителей, они нередко совершали набеги, а иногда даже убивали хозяев. Состоятельные землевладельцы нуждались в охране, и, поскольку ограничения феодальных времен, жестко регулировавшие образ жизни сословий, больше не действовали, фермеры могли распоряжаться своим богатством без оглядки на власти. Стало модно нанимать вчерашних самураев, не так давно стоявших выше фермеров по рангу, в качестве частной охраны. Самураи отлично для этого подходили. Во-первых, из-за своего прежнего положения, которое представители более низких сословий все еще уважали, а также из-за их традиционной военной подготовки.
В новом доме к господину Тоде относились как к своего рода почетному гостю-полицейскому. Он получал хорошую зарплату, неизменно почтительно вложенную в белоснежный конверт с надписью «Дань признательности». Разумеется, так не могло продолжаться вечно. Постепенно государственная власть взяла под контроль и наш отдаленный район, и бесчинства прекратились.
Позже мы узнали, что господин Тода стал учителем в школе, открытой в рамках новой государственной системы просвещения.
Его коллегами по большей части были молодые люди, гордившиеся своими прогрессивными взглядами и с пренебрежением относившиеся к отжившей, по их мнению, традиционной культуре Японии. Старый самурай, конечно, не пришелся там ко двору. Но, обладая философским складом ума и чувством юмора, он со всеми находил общий язык и работал до тех пор, пока департамент образования не издал указ, согласно которому учителя должны иметь профессиональный диплом. Чтобы получить такой документ, нужно было сдать экзамены, а принимали их те, кого господин Тода считал тщеславными ограниченными юнцами. Это было слишком для человека его возраста, образования и культуры. Самурай отказался от сдачи экзаменов и обратился к своему самому изящному умению — каллиграфии. Господин Тода стал делать красивые вывески для торговцев — его надписи нередко можно было увидеть на карнизах местных магазинов. Он также писал китайские поэмы на ширмах и даже делал свитки для синтоистских храмов.
Перемены в нашей семье отдалили нас от семейства Тода, и лишь через несколько лет я узнала, что они переехали в Токио в надежде, что новая столица с ее передовыми взглядами оценит старого самурая по достоинству. Но он был человеком феодальных времен, а в