Мне было тяжело — чувствовалось, что чем дольше тянется бюрократическая волокита, тем больше ребенок замыкается в себе, но в конце концов Ханано приняли в третий класс, а мне, молчаливому зрителю с блокнотом, разрешили присутствовать на занятиях.
Никогда не забуду первые дни в школе. Ханано от природы быстро все схватывала, была наблюдательной, программа третьего класса не представляла для нее трудностей, но иероглифы были ей совершенно незнакомы, и она почти ничего не понимала из объяснений учителя. То и дело на ее личике появлялось выражение настороженного внимания, которое в следующий момент сменялось недоумением, а затем постепенно переходило в пустое выражение беспомощности. Вечер за вечером наш дом превращался в школьный класс, где я повторяла каждый урок, переводя и объясняя пройденное по-английски. В часы, свободные от уроков, даже во время еды, мы играли в игры, в которых использовались самые обиходные японские слова, и всякий раз, когда Ханано слышала, как Таки торгуется с продавцами у дверей кухни, она тут же оказывалась у ее локтя. Но думаю, что больше всего нам помогла школьная площадка. Там «американка», редкая птица, оказывалась в центре внимания. Дочь участвовала во всех играх, бегала, прыгала и болтала по-английски, в то время как остальные бегали, прыгали и болтали по-японски. Все веселились, а Ханано усваивала десятки необходимых слов, значение которых было очевидно и не нуждалось в объяснениях.
Я была добросовестна в своих отчетах дяде Отани, и в целом мне даже нравились эти инспекционные визиты родственников, но необходимость спрашивать совета, прежде чем внести в учебную программу какое-либо, пусть самое незначительное, изменение, подчас была утомительной и бесполезной. Я находила абсурдным, подчиняясь формальности, спрашивать мнение о том, какое из двух дополнительных занятий выбрать для Ханано, когда ни один из членов совета не знал и не хотел узнать ничего о ее предыдущих школьных работах, но все до единого считали оба предложенных варианта совершенно ненужными для девушки. Тем не менее я была пунктуальна до мелочей, и со временем визиты родственников становились все реже и дружелюбнее, а на мои просьбы они чаще всего отвечали: «Решайте сами».
Когда Ханано начала понимать иероглифы на уличных вывесках и осмысленно слушать разговоры, я перестала ходить с ней на уроки и переключила внимание на дела домашние. Здесь обнаружилось множество проблем. Некоторые из них, казалось, были совсем мелкими, но тем не менее докучливыми, как укусы мошкары.
В школу я отправляла девочек в американской одежде. Запас у нас был достаточный, прогрессивные семьи уже вовсю пропагандировали ее ношение, за исключением, конечно, официальных случаев. С наступлением холодов я одевала детей в теплое белье и шерстяные чулки, так как просторные школьные классы отапливались лишь двумя угольными топками каждый. Несмотря на все мои старания, однажды Чиё пришла домой простуженная. Утро было промозглым. Мне не хотелось лишать ее занятий, которые ей нравились, но и рисковать, чтобы ребенок еще больше простудился, я не могла. Что было делать? И вдруг меня посетило вдохновение. У дочки было пальто из мягкой шерстяной ткани, которое полностью закрывало ее платье. Я надела его на Чиё, застегнула на все пуговицы и, наказав не снимать его, отправила на уроки.
Потом я присела на минуту, чтобы разобраться со своими мыслями. В Японии, входя в помещение, снимают обувь, накидку и головной убор. Чиё же я не разрешила снимать в школе пальто, как и шапочку. Я знала, что в глазах учителя красивое красное пальто с кружевным воротником и манжетами будет лишь заморским платьем, напоминающим пальто не более, чем ее обычная одежда. И как только я могла опуститься до уловки — воспользоваться невежеством учителя и совершить обман! Мне вспомнилась Кисибодзин, и я задалась вопросом, не скрывается ли вправду в сердце каждой матери демон, готовый на все ради своих чад.
Вздохнув, я встала и стала одеваться, чтобы выйти из дома. Направившись к зеркалу, чтобы уложить волосы, я едва сдержала смешок. На мгновение суеверная нерешительность удержала меня, как будто я боялась увидеть в отражении лицо обманщицы.
Я дошла до ближайшей лавки и купила большой отрез ткани для хифу — свободной, элегантной домашней одежды, которую зимой подбивают паутинистым резаным шелком, снятым с пустых коконов. Это самая легкая и в то же время теплая одежда в Японии. Таки, Судзу и я шили весь день, а на следующее утро Чиё с радостью отправилась в школу в своем новом хифу, надетом поверх американского платья. Именно этот случай побудил меня переодеть детей из американской одежды в японскую.
Вспоминая первое время после возвращения в Японию, на ум приходит еще один случай, менее драматичный. Когда вы едете на рикшах, принято, чтобы более уважаемый человек ехал первым. Поэтому ребенок должен следовать за родителем. Но я очень переживала, что с моими неугомонными малышками может случиться что-то непредвиденное, а потому всегда отправляла их коляску вперед. Однажды, проезжая по оживленной улице, я увидела, что Ханано оглядывается и изо всех сил машет руками, чуть ли не выпрыгивая от нетерпения, чтобы привлечь мое внимание к витрине, где стоял журнальный столик и два стула из бамбука. Оба ребенка умоляли купить этот гарнитур. Брать такие вещи в наш милый дом было неразумно, ведь ножки стульев портят циновки, а откровенно иностранная мебель совершенно неуместна в японской комнате. Но дети смотрели на стол и стулья с такой тоской, что я решилась на покупку, попросив прикрепить к ножкам тонкие деревянные рейки-подложки, которые уберегут пол. Гарнитур должны были привезти на следующий день.
Утром я отправилась за покупками и вернулась около полудня. Каково же было мое изумление, когда, войдя в дом, я увидела в самом центре гостиной бамбуковый стол и по обе стороны от него стулья: на одном из них сидела Ханано, на другом — Чиё! Возле девочек не было ни книг, ни игрушек. Судзу сказала, что дети сидят там уже час, время от времени меняясь местами и разговаривая полушепотом.
— Что вы делаете, дети? — поинтересовалась я. — Сидите здесь так тихо…
— О. да просто наслаждаемся! — ответила Ханано.
Через некоторое время Чиё произнесла:
— Бабушкины стулья были мягче, зато у этих