— Такое же гладкое и блестящее, как бабушкины зеркала в большой гостиной, — сказала я ей, и дочь наклонилась, чтобы увидеть отражение маленького серьезного личика, которое в этот момент начало расплываться в улыбке.
В следующей комнате я открыла маленькую дверцу нашего пустующего алтаря. Внутри изящного резного шкафчика стояла в американской рамке фотография Мацуо, которую я собиралась повесить над роялем, как только придет плотник. Я показала Чиё большие шкафы, где днем спали наши подушки, собирая в свои шелковистые цветы разговоры, пение и смех, чтобы ночью, делясь услышанным, навевать чудесные сны. Я осторожно пошевелила гору пепла в печке в столовой, чтобы дочь увидела мягко светящиеся угли, всегда готовые подарить тепло и уют каждому, кому захочется чашку чая. Я попросила Чиё заглянуть в миниатюрные ящички: один — для маленьких рисовых пирожных, розовых и белых на случай, если в гости придет ребенок, другой — под палочки для еды, третий — для баночки чая с плоским деревянным черпачком. А вот просторный, широкий ящик в самом низу — о, Боже! — он нам совершенно не нужен. Сделан для какой-нибудь старомодной бабушки, которая иногда, рассказав сказку маленькому внуку, доставала из него свою длинную тонкую трубку с серебряной чашей. После трех затяжек она выбивала трубку о край печки — вот здесь — три раза, тап-тап-тап. а затем убирала ее вместе с пахучим шелковым мешочком («нюх. нюх! — пуф, пуф! Мама не любит!»). Там трубка дожидалась следующих раздумий или одиночества, а может быть, часа, когда другая старая добрая бабушка про нее вспомнит. Потом снова три взмаха, а может, и два раза по три, пока обе бабушки попивают чай и грустными задумчивыми голосами ведут беседу о давно ушедших старых-добрых временах.
— А вот здесь Судзу хранит лодочки духов еды, — продолжила я осмотр, — они ждут, когда их нагрузят вкусностями.
Я отодвинула одну из панелей, совсем не похожую на дверь, и мы заглянули в шкаф со множеством неглубоких полок, на которых стопками по пять штук стояли деревянные миски для супа, фарфоровые миски для риса, овальные блюда для рыбы, глубокие — для солений, и множество тарелок, тарелочек и чашек, каждая из которых имела свою особую форму и рисунок из истории старой Японии. Внизу хранились лаковые столы размером в фут, а на некотором расстоянии от них лежали подушки:
Одна, и две, и три
Мне, ей, себе бери!
Так пела Ханано, когда Судзу выносила их к обеду.
— А теперь пойдем на кухню, — позвала я Чиё дальше. — Эта дверь не задвигается, а открывается поворотом маленькой бронзовой шишки. Надень сандалии, Чиё, ведь никто не ходит на кухню в одних носках. Вот мы и пришли!
Одна половина пола покрыта гладкими темными досками, а другая — чуть ниже — цементная. Газовая плита, рядом с ней керамическая жаровня для большого пузатого рисового чана с тяжелой деревянной крышкой. В огонь нельзя бросать ни бумагу, ни мусор — только солому, чтобы разжечь его, и древесный уголь, чтобы топить, потому что чан используется исключительно для варки риса — это основа жизни японцев, и мы должны относиться к нему с уважением.
А вот и Таки, и сейчас она нам что-то покажет. Чиё, малютка моя, тебе сразу захочется побежать к большому ящику, пахнущему камфарой, как лес возле дома дяди Отани, и достать оттуда меховой воротник, который бабушка подарила тебе на прошлое Рождество. Смотри!
Таки просунула пальцы в две маленькие дырочки в узкой доске пола и приподняла ее; затем еще одну, и еще. Открылся светлый, широкий квадрат светлого дерева, и там, в досягаемости руки Таки, обнаружился небольшой погребок, где на полках, грубо вырезанных в глыбе льда, стояли деревянные тарелки с рыбой, овощами, яйцами и фруктами.
— Вот что достается из холодной корзины, которую каждое утро нам приносит на спине человек, — сказала я. — А вот и деревянная раковина Таки, похожая на стол с ножками из водопроводных труб.
Теперь пойдем направо. По этому коридорчику — пять моих и восемь твоих шагов — вот мы и в ванной комнате. Овальная ванна из дерева с двумя кранами сверху и рядом газовых горелок внизу такая глубокая, что, если мама встанет в ней на колени, вода будет ей до подбородка. А вот здесь три полочки для мешочков с отрубями, чашек и зубных щеток, на каждой полочке — резная вешалка для полотенца. Тут, в углу — большая бамбуковая корзина для белья и катушка со шлангом, чтобы поливать сад. О, Чиё, в нашем доме столько всего интересного! Он похож на кукольный домик, где мама все время рядом и играет с тобой, пока Ханано в школе.
Глава XXVI. Заботы
Найти подходящую начальную школу для Чиё удалось почти сразу. Нам повезло — неподалеку от дома жил талантливый педагог, который занимался современными методами обучения детей. Они с женой открыли в своем доме частную школу для малышей и согласились принять в нее мою девочку. Чиё не умела говорить по-японски, но, к счастью, в классе оказалось двое детей американского миссионера, которые хорошо владели нашим языком, и маленькие американцы японского происхождения охотно стали переводчиками для маленькой японки американского происхождения; так образовался интернациональный союз, который, по крайней мере с одной стороны, всегда вспоминают с теплотой и благодарностью.
Но вот образование Ханано представляло собой задачу посложнее. Воспоминания о моей собственной счастливой школьной жизни в Токио, естественно, склоняли меня в пользу миссионерской школы; но, вникнув в вопрос поглубже, я пришла к выводу, что, хотя атмосфера в миссионерских школах, несомненно, лучше, по уровню образования они не могут конкурировать с современными государственными школами. Поэтому я остановилась на одном государственном учебном заведении, директор которого считался одним из лучших педагогов в Токио, и оно, по счастью, находилось недалеко от нашего дома, Я не сомневалась, что родственники Мацуо одобрят выбор.
Знание японского языка у Ханано было скудным, но об истории, литературе и традициях родины своих предков она знала почти столько же, сколько и другие дети ее возраста, то есть больше, чем требовалось для первого класса.
В школе никак не могли решить, в какой класс ее определить — ведь правила в Японии негибкие. Общественная жизнь по-прежнему двигалась по накатанной колее, и старая феодальная преданность мелкого чиновника предписанным правилам бывала еще настолько