Она ушла, покачивая головой и что-то бормоча про себя. Почувствовав, что утвердила свой авторитет, я отправилась спать, но меня немедленно разбудил прерывистый грохот, который вскоре закончился приглушенным щелчком, когда Таки задвинула деревянный засов последней панели.
«Что ж, — подумала я в легком раздражении, но в то же время посмеиваясь про себя, — Таки всегда поступала по-своему, даже с тюремщиком в Нагаоке. Чего же я еще могла ожидать!»
Как и многие японские женщины из простых сословий, Таки была вынуждена тащить на себе большую часть забот по обеспечению семьи. Ее муж был добрым человеком и хорошим работником, но пил слишком много сакэ, а это означало не только проматывание заработка, но и нередкие попадания в тюрьму за долги. Всякий раз, когда муж оказывался в долговой яме, Таки приходила к нам домой, и мать давала ей работу, пока та не накопит достаточно денег, чтобы вызволить мужа. Однажды, когда Таки работала у нас, моя старшая сестра отправилась вместе с ней по делам. За воротами они увидели двух мужчин, идущих им навстречу. Один из них был вполне прилично одет, но его голову покрывала маска-корзина, которую носят все заключенные за пределами тюрьмы. По словам сестры, Таки замерла, настороженно глядя на мужчин, и не удивилась, когда те остановились.
Конвоир поклонился и вполне доброжелательно произнес:
— С вас всего три иены. Заплатите, и он свободен.
— О, пожалуйста, господин конвоир, — воскликнула Таки, — пожалуйста, оставьте его у себя еще на пару недель. Тогда я смогу выплатить накопившиеся долги! Оставьте еще на пару недель, пожалуйста!
Бедняга муж покорно стоял рядом, пока его жена и конвоир спорили. Таки упорно отказывалась платить три иены, и тюремщику, вместе с арестантом, пришлось уйти восвояси. Таки стояла и смотрела им вслед, торжествуя. Через несколько минут она вытащила из пояса бумажный сверток с монетами и, вытирая глаза и несколько раз шмыгнув носом, сказала:
— Идемте, маленькая госпожа. Нужно поторапливаться, мы потеряли кучу времени.
Я ничего не сказала Таки насчет закрытых амадо, но несколько дней спустя попросила плотника приделать между карнизом и верхом панелей широкую ажурную полосу с резными ирисами — цветами здоровья. Через небольшие промежутки в полосу были вставлены железные прутья, скрытые полыми трубками бамбука. Таким образом, теперь мы были в полной безопасности, ведь сквозь резьбу с живительными цветами ядовитый воздух проникнуть не может — даже наша добрая суеверная Таки вынуждена была с этим согласиться.
Дети удивили меня готовностью, с которой приняли условия жизни в чужой для них стране. Ханано с самого раннего детства привлекало все новое, и мне показалось, что непрерывные перемены в нашей жизни уберегли ее от тоски по отчему дому. А трехлетняя Чиё была такой жизнерадостной и казалась настолько счастливой, общаясь с сестрой, что я даже не задумывалась о ее собственном мнении и желаниях. Пока мы жили, так сказать, в гостях, необычная обстановка вокруг ее не беспокоила, но, когда добрались до места, которое я назвала «домом», и дочурка увидела, что одежда ее разложена по полкам, а игрушки лежат там, где их можно достать, то сразу начала скучать по былому привычному окружению.
— Мама, — сказала она однажды, приникнув к моему плечу, пока я сидела за шитьем, — Чиё хочет…
— Чего хочет Чиё? — участливо поинтересовалась я, в ответ прижавшись щекой к ее волосам.
Дочь взяла меня за руку и медленно повела через наши шесть крошечных комнат. На полу всюду, кроме кухни, лежали белые циновки. В нише гостиной стоял лакированный столик, над ним висел свиток с нарисованной цветочной композицией. В углу стояло небольшое пианино. Шелковые раздвижные двери отделяли гостиную от моей и детской комнат, расположенных рядом друг с другом. В обеих, впритык к оштукатуренной светло-коричневой стене, стояли комоды из светлого дерева с декоративными железными ручками. Мой стол и стол Ханано, — низкие белые столики с книгами и подставками для ручек — были поставлены так, что, раздвинув внешние бумажные двери, можно было видеть наш прелестный маленький садик с подстриженными кустами, извилистой дорожкой из камней и небольшим прудом, в котором обитали девять золотых рыбок.
Столовая, перпендикулярно примыкавшая к нашим комнатам, тоже выходила в сад. То была самая солнечная комната в доме. Шкафы скрывались раздвижными дверцами, обтянутыми гобеленом цвета охры, а изящная длинная прямоугольная печь с ящичками — неизменная принадлежность любой столовой в Японии — была из красивой белой березы. С одной стороны всегда лежала подушка, готовая в любой момент принять хозяйку, когда та придет обсудить домашние дела со служанкой, вызванной из кухни, находящейся за другой дверью того же цвета, составляющей часть стены. Дальше следовали ванная комната, комната Таки и Судзу, а также вход для прислуги. Наша собственная прихожая с нишей для обуви находилась впереди, открываясь в сторону массивных деревянных ворот с дверцей «игольное ушко» [75] в одной из створок.
Чиё вела меня из комнаты в комнату, останавливаясь в каждой и бесцельно указывая то туда то сюда.
— Чиё хочет… — повторяла она.
Но желаний было так много, что ей, видимо, не хватало слов. Пустота, которую я так любила, угнетала девочку. Чиё тосковала по большим кроватям с балдахином, по глубоким креслам с пуфами, по огромным зеркалам, по массивному квадратному роялю, по коврам с цветами, по окнам, занавешенным кружевом, по высоким потолкам, по большим залам, по простору — всему тому, что было в доме американской матушки! Я смотрела на печальное личико дочери, и сердце мое щемило. Она потянула меня за рукав и, зарывшись лицом в складки моего платья, жалобно попросила:
— Мама, отвези меня домой, к бабушке и папе! Пожалуйста! Пожалуйста!
Я подхватила дочурку на руки, опустилась на пол, крепко обняла ее и впервые в жизни всхлипнула вслух.
Это было недопустимо. Где моя самурайская выдержка? Где мое воспитание? Неужели годы неограниченной свободы в Америке ослабили мой характер и лишили мужества? Мой благородный отец посрамлен.
— Пойдем, детка, — сказала я, задыхаясь и смеясь одновременно, — Чиё показала маме, чего у нас нет в новом доме; теперь мама покажет Чиё, что у нас есть.
Приободрившись, мы отправились дальше. В гостиной я отодвинула низкие шелковые дверцы под лунным окном, и мы увидели две полки, на которых были аккуратно расставлены красивые книги Ханано и Чиё, привезенные из Америки. Я показала на чудесную панель над дверью — широкую изящную пластину из дерева, украшенную в неведомые времена странным, неповторимым резным узором плещущихся волн времени. Я показала ей столб алькова: простой скрученный ствол