Дядю Отани крайне удивила такая неслыханная дерзость, однако обстоятельства были необычные, и он решил созвать семейный совет. На совете, обсуждающем дела вдовы, кому-то полагается представлять ее семью. Поскольку брат не мог присутствовать, мать отрядила вместо него моего прогрессивного токийского дядюшку, который принимал столь живое участие в наших семейных советах до моего замужества. Присутствие Ханано, как формальной главы семьи, являлось необходимым, но, разумеется, интересы дочери должна была представлять я.
Поскольку Ханано еще не научилась толком носить японскую одежду, я одела ее в лучшее белое платье, отделанное кружевами и оборками. Я постаралась все сделать так, чтобы одежда не сковывала ребенка — ведь в американской одежде трудно сидеть неподвижно на японский манер, и в то же время на официальном собрании недозволительно шевелить нижней частью тела. Я объяснила это Ханано и рассказала, как ее дед, будучи на два года младше, чем она сейчас, занимал государственный пост и участвовал в важных государственных собраниях до Реставрации.
— Достопочтенная бабушка рассказывала мне, что твой дед всегда сидел как скала, прямо и гордо, — сказала я, — ты должна быть похожа на него.
И мы отправились на совет. Я не могла знать, как родственники воспримут мою смелую просьбу, поэтому сильно переживала. Для большинства членов совета я была лишь вдовствующей иждивенкой, зависящей от своей дочери, — и при этом женщиной с независимыми и своеобразными взглядами. Совет имел право, если три голоса будут против, не только отклонить мою просьбу, но и вообще разлучить меня с детьми. Я буду обеспечена всем необходимым в нынешнем доме или в другом месте, если захочу, но дети останутся в семье отца. И ни один небесный или земной закон в Японии не имел достаточной силы, чтобы помешать этому. У меня не было причин думать, что семья Мацуо склонна поступать несправедливо, однако наше будущее находилось в их руках.
Обсуждение тянулось долго и состояло из деликатных предложений и сдержанных возражений, на которых, впрочем, никто не настаивал. Я молча слушала, склонив голову, изредка, но не слишком часто, поглядывая на свою встревоженную дочь, сидевшую прямо и неподвижно среди степенных старейшин. В течение двух часов мой ребенок не шелохнулся. Потом бедная сведенная судорогой ножка дернулась, пышное платье разлетелось, и, схватившись за колено, Ханано ойкнула. Ни одно лицо не повернулось в ее сторону. С комком в горле я склонилась до пола и почти шепотом произнесла:
— Я смиренно прошу почтенный совет простить грубость моего ребенка, обученного иностранным манерам, и разрешить ей удалиться вместе со мной.
Дядя Отани, не шелохнувшись, пробурчал согласие.
Поклонившись в последний раз и закрыв за собой раздвижную дверь, я услышала, как мой токийский дядюшка негромко постучал трубкой по краю стоявшей рядом табачной коробки и задумчиво произнес:
— Нам повезло, что О-Эцу-сан — женщина надежная, потому что для любого из нас было бы непросто принять в свою семью двух не обученных манерам американских детей с их юбками-воланами и грубой речью.
Было ли это замечание добрым или же, наоборот, жестоким, я так и не узнала. Не узнала я и о том, повлияло ли оно на решение совета. Однако после еще одного часа неспешного, вдумчивого и совершенно серьезного обсуждения совет решил, что, учитывая желание Мацуо и то, что его вдова производит впечатление человека, заслуживающего доверия, можно дать согласие на этот временный эксперимент.
В ту ночь я положила свои подушки между циновками детей, сдвинула их близко-близко и забралась под одеяло, едва дыша от облегчения и благодарности.
Глава XXV. Наш дом в Токио
Несколько недель спустя мы с детьми и нашей умелой помощницей Судзу поселились в симпатичном домике в Токио. С семейством Мацуо мы договорились, что кто-то из родственников будет регулярно навещать нас, чтобы убедиться, что все благополучно, а я обещала обращаться к совету по любой возникающей, даже пустяковой, проблеме. Власть моя была сильно ограничена, но я была довольна.
Родственников в Нагаоке крайне обеспокоило мое положение. Поскольку молодой вдове не подобает оставаться одной, матушка решила перебраться жить к нам. Однако, не имея возможности переехать немедленно, она отправила к нам Таки, которая к тому времени тоже овдовела и, поскольку ее отец и дед служили у нас, заявила о своем праве вернуться в семью, в которой проработала столько лет. Приехав в Токио, Таки сразу же взяла на себя обязанности домоправительницы, экономки, кухарки, швеи, а также главнокомандующего над всеми нами, включая Судзу.
Не прошло и трех дней, как Таки отыскала лучшую рыбную лавку в округе, а еще через неделю торговцы второсортными овощами и фруктами уже пробегали мимо дверей нашей кухни, держа свои корзины подальше от ее зорких глаз, моментально замечавших малейшие признаки несвежести.
С самого начала я полностью полагалась на мнение Таки, хотя из-за этого мне пришлось столкнуться с некоторыми неприятностями. Для нее я все еще оставалась маленькой Эцу-бо-сама, хотя на словах она признавала, что я достигла положения Оку-сама — достопочтенной госпожи. Также Таки приходилось считаться с тем, что у меня теперь есть двое на редкость неугомонных детей, которые странно одеваются и слишком громко разговаривают.
Проблемы возникли в первый же вечер. После того как Таки закрыла внешние ворота и заперла входную и кухонную двери, я услышала, что она задвигает деревянные панели-амадо, идущие вдоль внешнего края крыльца, выходящего в сад. Они служили для защиты от штормовой погоды и непрошеных ночных гостей, но в закрытом виде полностью преграждали доступ свежего воздуха.
— Таки, не закрывай амадо плотно, — попросила я. — Оставь небольшую щель для проветривания.
— Вот тебе и на! — воскликнула Таки с глубоким изумлением в голосе. — Вы покинули свой дом совсем девчонкой, Оку-сама, поэтому позабыли, что воздух без улыбки царственной богини Солнца содержит ядовитый холод.
— Но, Таки, — возразила я, — дом построен по западному образцу. Обогреватели газовые, и нам нужен свежий воздух, даже ночью.
Она заколебалась, очевидно, сильно озадаченная.
— Может, в почтенном заморском доме воздух другой, — проворчала она, — но я не думаю, что он лучше. Кроме того, в