— Пожалуйста, подари мне маленькую сестренку, как у Сюзан.
От удивления я не могла вымолвить ни слова, а дочь тем временем прочла «Теперь я ложусь спать» [74] до конца.
Укладывая Ханано в постель, я спросила:
— Почему ты попросила у Бога сестренку?
— Так у Сюзан есть сестренка, — ответила дочь. — Сюзан много молилась, и сестренка родилась.
Окрыленная, я вышла из комнаты, потому что уже знала — молитва дочери будет услышана.
Мартовский праздник давно прошел, май почти закончился, и вот однажды утром отец Ханано сообщил дочери, что у нее появилась сестра. Они с Мацуо зашли в комнату, где лежала новорожденная. Ханано широко раскрытыми от удивления глазами смотрела на черноволосую, розовощекую малышку Чиё. Не произнеся ни слова, она вдруг развернулась и убежала вниз.
— Я молилась не об этом! — с расстроенным видом пожаловалась Ханано своей американской бабушке. — Я просила сестричку со светлыми волосами, как у младшей сестренки Сюзан!
Клара, случайно оказавшаяся в комнате, с непосредственностью американской служанки усмехнулась:
— Светлые волосы у японского ребенка — вот это было бы забавное зрелище!
А затем и вовсе разразилась хохотом.
— Это не японский ребенок! — возмутилась Ханано. — Я не просила японского ребенка! Не хочу японского ребенка!
Матушка поднялась к нам, взяла младенца на руки и сказала, как мы все гордимся тем, что в нашем доме живут теперь две маленькие японские девочки. От этих слов Ханано немного утешилась.
После обеда матушка обратила внимание, что Ханано долго молча сидит перед большим зеркалом, стоящим между окон в гостиной.
— На что ты смотришь, дорогая? — поинтересовалась матушка.
— Наверное, вы правы, бабушка: я тоже японская девочка, — медленно произнесла Ханано. — Я не похожа ни на Сюзан, ни на Алису.
Затем Ханано хитро подмигнула своему отражению — ее восхищение голубыми глазами и светлыми волосами уступило место любви к маме, и девочка добавила:
— Мама ведь красивая! Я буду похожа на нее! — и слезла со стула.
Никто не в силах заглянуть в глубины детских мыслей, но с этого дня у Ханано появился интерес к японским вещам. Мацуо любил играть с дочкой и слушать ее детскую болтовню, но рассказывать сказки доверялось только мне. Так, вечер за вечером, я знакомила дочку с нашими героями, песнями и легендами — всем тем, что было частью моей детской жизни. Больше всего Ханано нравилось, когда я рассказывала о красивых черноволосых детях — я всегда подчеркивала, что они красивые, — которые плели гирлянды из цветов вишни или играли в саду у каменного фонаря и горбатого мостика, перекинутого через пруд среди цветов и карликовых деревьев. Я немного тосковала по родному дому, когда рисовала эти словесные картинки или в сумерках напевала младшей протяжную японскую колыбельную. Ханано стояла рядом и, чувствуя мою грусть, подпевала себе под нос.
Была ли эта внезапная любовь к краям, которых она никогда не видела, наследственной, или — поскольку дети иногда оказываются удивительно проницательными — предчувствием?
В один день, который никак не назвать прекрасным, старый привычный мир закончился для меня, став отныне воспоминанием — утешительным и, наоборот, печальным — все они смешались в вихрь тревожных, пугающих вопросов о будущем: я лишилась мужа и отца детей. Мацуо с последним добрыми словами и сонной улыбкой на слабеющих губах быстро и безболезненно перешагнул границу старой новой страны, находящейся за пределами нашего мира.
Теперь мне и моим детям не оставалось ничего, кроме прощания и долгого, одинокого пути. Страна, так радушно принявшая меня, так терпеливо прощавшая мое невежество и ошибки, страна, где родились мои дети и где я встретила доброту, превосходящую все слова, — эта чудесная, стремительная, практичная страна не нуждалась ни в чем и не хотела ничего из того, что я могла бы ей предложить. Она была вольготным, добрым, радушным приютом для меня и моих детей, но то была лишь временная обитель. Америка не сулила никаких перспектив моим подрастающим детям и тем более ничего хорошего в моей немощной старости. Да и что это за жизнь, когда не можешь дать ничего из того, чему столько учился?
Прошедшие годы были похожи на сон. Из страны туманных, поэтичных грез, многому научившись, я оказалась в запутанном клубке рутинной жизни, и вот теперь снова отправлялась в страну туманов и поэзии. Что ждет меня впереди?
Глава XXIV. Снова в Японии
Когда утомительное зрелище взмывающих и разбивающихся волн осталось позади и я снова оказалась в Японии, то почувствовала, что нахожусь в обстановке, почти столь же непривычной, как когда-то, когда я впервые ступила на землю Америки.
Провинции и сословия Японии на протяжении стольких веков крепко держались за свои обычаи, что даже теперь лишь изредка можно было заметить, как они медленно уступают уравнительному влиянию современной жизни. Я сразу же отправилась в дом семьи Мацуо, на запад Японии — края, где одежда, этикет, обычаи и даже обороты речи были совершенно иными, чем в Нагаоке или Токио.
По прибытии нас встретила толпа родственников Мацуо, все были в траурных одеждах, так как мы привезли с собой прах члена их рода. До тех пор, пока не окончились сорок девять дней церемоний поминовения усопшего, ко мне относились как к почетному гостю-посланнику. Затем мое положение стало гораздо более скромным, ведь вдова сына — персона в Японии незначительная. Именно ей я и являлась, тем более что до своего решения остаться в Америке Мацуо был приемным сыном дяди Отани.
Я очень беспокоилась о своих девочках, ведь в Японии дети принадлежат семье, а не родителям. Согласно традиции, после смерти отца Ханано стала главой нашей маленькой семьи, но все мы были лишь ответвлением рода, главой которого являлся дядя Отани. Поэтому все родственники, как мои, так и Мацуо, считали само собой разумеющимся, что мы с детьми будем жить у дяди Отани. Дядя выделил нам место в своем прекрасном доме, обеспечил подходящей одеждой, но здесь я не имела совершенно никакой власти, даже над собственными детьми. Возможно, при некоторых обстоятельствах это было бы не так уж плохо, ведь дядя Отани был щедр и предоставил детям все, что считал для них важным. Но при всей его доброте, а добрее человека я не встречала, он принадлежал к консервативному торговому сословию и считал, что, кроме гимназии, дальнейшее образование для девочек нежелательно.
Ситуация была сложной, так как, находясь в столь скромном положении, я не имела