— Все в порядке, — успокоила меня дочь, — я люблю Японию, уже люблю. Просто бывают минуты, когда внутри собирается такая тоска, что хочется куда-то бежать, быстро-быстро. Однажды, когда тебя не было дома, я даже забралась на колючую сосну у крыльца, как тогда на яблоню. Это было один раз. Но теперь все в порядке. Теперь мне здесь нравится.
Я вспомнила, как Ханано иногда носилась по саду, размахивая рукавами и неугомонно стуча ботиночками по ступенькам, а я, черствая и ничего не понимающая мать, забирала ее в свою комнату и говорила, что надо вести себя спокойнее и скромнее.
Но то было давно. Постепенно девочка научилась говорить чуть тише, смеяться чуть меньше, ступать по циновке чуть более бесшумно, сидеть молча и внимательно слушать, склонив голову, когда говорили старшие. На днях матушка сказала мне:
— Внучка подает большие надежды. Она растет очень милой и женственной.
Погрузившись в раздумья, я задалась вопросом, была ли Ханано когда-нибудь по-настоящему счастлива. Не склонная обычно к унынию, дочь все же менялась, становясь более сдержанной. Взгляд стал мягче и утратил прежний озорной огонек, уголки рта чуть-чуть опустились, а ее яркая, веселая манера громко тараторить проявлялась теперь не так явно. Милая и женственная? Да. Но где же былая готовность вскочить по первому моему слову? Где ее неугомонное желание узнавать, учиться, делать? Моя маленькая американская девочка, полная живого интереса к жизни, исчезла. С чувством полной беспомощности я взглянула на дочь, но тут же мне стало легче: приступ тоски по отчему дому у Ханано прошел, и она уже сосредоточенно чем-то занималась.
Через час я заглянула к ней в комнату и увидела, что дочь стоит на коленях у открытого сундука, где хранилась ее американская одежда. Бедная девочка держала в руках свой старый саржевый костюм, зарывшись лицом в его складки. Потрясенная, я медленно отступила в сад. Глаза мои застлал мокрый туман, я почти не видела куда иду и немедленно споткнулась о цветочный горшок с бонсаем. В горшке росла карликовая сосна. Толстые корни выпирали из тесной посудины, и от моего пинка горшок развалился, обнажив туго сплетенный узел корневища.
«Совсем как моя бедная Ханано! — с грустью подумала я. — Завтра деревце снова посадят в горшок, и ни сосна, ни дочь никогда не узнают свободы!»
Глава XXVIII. Приезд сестры
Летом матушка сильно занемогла. В последнее время приступы астмы участились и стали более мучительными. Решив, что приезд моей старшей сестры, которая жила недалеко от Нагаоки, обрадует маму, и она не только повидается с дочерью, но и с удовольствием услышит вести о соседях и старых друзьях, я отправила сестре письмо с просьбой приехать к нам в Токио. Через несколько недель сестра была здесь и оказалась для всех нас настоящим спасением. Она стала утешением для матушки, мудрым советчиком для меня и энциклопедией занимательных семейных историй для детей. Больше всего сестра любила рассказывать о родительском доме, о том, как хорошо было в детстве.
В то время, почти каждым летним вечером, когда солнце опускалось за черепичную крышу соседского дома и по саду уже расползались зябкие тени, мы собирались в большой комнате, выходящей на крыльцо. Приходили по очереди, только что из горячей ванны, одетые во все свежее. Матушка сидела на своей шелковой подушке, прямая и величественная; сестра же, менее официально, обычно отказывалась от подушки, предпочитая прохладные циновки. Какая она была красивая! Я и сейчас вижу, как она грациозно опускается на свое место, как в блестящих волосах, уложенных в прическу вдовы, появляется волна, а милое лицо, кажется, только и ждет повода, чтобы расплыться в ласковой улыбке. Между сестрой и матерью устроились дети. Всегда занятые пальчики Ханано делали из лоскутков голубого шелка мешочки для фасоли или вырезали бумажную куклу для Чиё. А та, с восхищением глядя на свою сестру, сидела, сложив на коленях такие дорогие мне ленивые ручки.
Мы обсуждали события прошедшего дня: школьные успехи и трудности, домашние происшествия, — и сплетничали о соседях. Но почти неизбежно разговор в конце концов переходил на темы, которые вызывали неизменное «О, это же так интересно! Расскажите!» или «Да, я помню. Расскажи об этом детям».
Как-то днем матушка упомянула, что приходили из храма по поводу службы «За неприкаянных», которую наша семья заказывала каждый год.
— А почему служба называется «за неприкаянных»? — удивилась Ханано. — Звучит грустно.
— Это действительно грустная история, — ответила матушка. — История, которая началась почти триста лет назад и до сих пор не закончилась.
— Кстати, а как история о Кикуно связана с комнатой в конце коридора? — спросила я вдруг, мысленно возвращаясь к смутному воспоминанию о двери, которую никогда не открывали. — Она ведь произошла не в нашем доме.
— Нет, но та самая комната была построена прямо нал обителью духов, — ответила сестра. — Достопочтенная матушка, это правда, что после сожжения дома кто-то посадил в саду хризантемы и среди цветов стали замечать мерцающие огоньки?
Ханано опустила свое шитье на колени, и оба ребенка в ожидании воззрились на сестру жадными, широко раскрытыми глазами.
— Твоя судьба решена до самого ужина, сестра, — рассмеялась я. — Дети обожают сказки и не отстанут, пока не услышат саму историю. Теперь можешь рассказать им, почему тогда в ресторане ты отказалась от подушки, украшенной хризантемами.
— Эцу-бо, тебе с твоими новомодными идеями, я, возможно, кажусь глупой, — сказала сестра со смущенной улыбкой, — но я так и не смогла избавиться от убеждения, что хризантемы для нашей семьи — предзнаменование несчастья.
— Знаю, — кивнула я с сочувствием. — Я тоже так считала раньше, пока не уехала в Америку. Имя Мария там настолько же распространено, как Кику [79] здесь, но у меня оно всегда ассоциировалось лишь со святостью и благородством, ведь это самое священное имя для женщины. Некоторые люди даже молятся ей. Помню, как я поразилась, когда однажды, только-только приехав в Америку, услышала грубый оклик продавщицы: «Мария, а ну иди сюда!», и тут же откуда-то выбежала оборванная девчушка с чумазым лицом. А у наших соседей была совершенно невежественная служанка с таким именем. Сначала меня это шокировало, но в конце концов я поняла, что ассоциации должны иметь свои рамки. Если распространять их слишком широко, они только сбивают с толку.
— В путешествиях многое забывается, — тихо сказала сестра, — но, насколько я помню, ни один цветок хризантемы никогда не приносили в наш дом. ни одна хризантема не украшала