— Почему? Тетушка, расскажите! — упрашивали дети.
Мне пришлось еще раз выслушать историю, знакомую с детства, но по мере взросления постоянно менявшую для меня свой смысл, пока она не закрепилась в сознании как героическая история о старом отважном самурае, олицетворявшем две добродетели — большую и нежную любовь в сочетании с суровой, хладнокровной верностью долгу.
Наш предок, глава нашей семьи, жил в то время, когда власти установили правило, что мужчины его положения должны иметь двух наложниц. Это было сделано для того, чтобы предотвратить возможное отсутствие наследника, которое было несказанным бедствием для людей, считавших, что бездетная семья означает приговор небес. Наложницы всегда выбирались женой из семей того же сословия, и их положение, хотя и уступало супруге, считалось столь же почетным.
Вторую из наложниц нашего предка звали Кикуно. Господин годился ей в отцы, но, должно быть, очень ее любил, так как, согласно семейным преданиям, даже ее родственников осыпал подарками и почестями. Конечно, мы, японцы, никогда не говорим ничего плохого о своих предках, и, возможно, семейные предания не всегда достоверны, но все они восхваляют этого человека, и мне хочется верить, что это правда.
В те времена любой дом благородного сословия делился на домашнюю часть, которой управляла хозяйка и где слугами могли быть только женщины, и главную, где все работы выполняли только слуги-мужчины. Для традиционно женских обязанностей, таких как чайная церемония и расстановка цветов, выбирали красивых юношей, которых одевали в нарядные одежды с широкими рукавами, как у девушек, и делали им прически в виде короны с буклями по бокам.
Среди таких слуг нашего предка был юноша, пользовавшийся его особым расположением. Он, должно быть, был хорошо воспитан и образован, так как являлся сыном самого высокопоставленного вассала своего господина. Несмотря на то, что половины дома господина и госпожи были совершенно раздельными, домочадцы ежедневно переходили из одной в другую с поручениями, а также собирались вместе по какому-нибудь случаю или для развлечений, в которых участвовали и мужчины, и женщины. На таких мероприятиях юная Кикуно и этот юноша часто оказывались вместе. Девушке было всего семнадцать. Ее господин был вдвое старше. Все мысли самурая были заняты войной и всем, что с ней связано. Воспитанный, велеречивый юноша, рассуждавший о поэзии и цветах, покорил сердце господской наложницы, совсем как в легенде о Ланселоте и Гвиневре.
Нет оснований полагать, что они что-то замышляли. Но японскую девушку с детства учили подчинению, и после замужества — а стать наложницей считалось одним из видов замужества, — от нее ожидали, что та будет жить, совершенно не думая о себе.
Слухи об их взаимной склонности доходили до господина, но он отмахивался от них как от нелепостей. Но однажды, войдя в зал, примыкающий ко двору, самурай застал молодых людей, увлеченных разговором и — что было непростительным нарушением этикета — наедине. Это, конечно, бросало тень на всю семью. Согласно тогдашнему кодексу чести, такое можно было смыть лишь кровью или — позор в тысячу раз хуже смерти — изгнанием провинившихся через Водяные ворота, что навсегда делало их изгоями.
Господин смилостивился и позволил им с честью умереть от меча. Оба преступника признали справедливость своей участи. Кикуно удалилась готовиться к смерти, а юноша медленно и торжественно снял с себя оба меча [80] и высвободил правую руку от одежды, оставив только белую шелковую поддевку. Затем быстрым рывком ослабил пояс и с коротким мечом в руке спокойно опустился на циновку.
Мне становится жаль нашего оскорбленного предка, когда я представляю себе, как тот, выпрямившись, сидит в полной тишине, наблюдая исполнение приговора. Знаю, что сердце его было полно не только горя, но и горечи от негодования. Но, какие бы чувства ни терзали самурая внутри, он должен был оставаться верен долгу, ясно обозначенному неумолимой традицией.
Бедная Кикуно подошла к своему новорожденному сыну, чтобы в последний раз с любовью прикоснуться к младенцу, пока тот спал на руках у кормилицы, но больше ни с кем прощаться не стала. Девушка смыла краску с губ, распустила волосы, завязала их бумажной посмертной лентой и надела белое погребальное кимоно. Затем вернулась в помещение, где ее молча ждали возлюбленный и господин.
Без малейших отклонений суровая церемония была исполнена. Женщина опустилась на колени и отвесила глубокий поклон сначала своему оскорбленному господину, а затем прекрасному юноше в девичьем одеянии, сидевшему напротив. Повернувшись лицом к западу, приговоренная сняла свой длинный пояс из мягкого крепа и туго перевязала им согнутые колени. На мгновение она сложила руки на груди, сжимая хрустальные четки; затем, перебросив четки на одно запястье, подняла свой кинжал и приставила острие к горлу [81]. Ее господин был человеком суровым и справедливым, но, видимо, слишком любил ее, потому что совершил невероятный поступок. Быстро подавшись вперед, он выхватил у несчастной кинжал и вложил в ее руку свой собственный, острый как бритва, короткий меч. Это было оружие работы Масамунэ [82], драгоценная семейная реликвия, священная еще и потому, что была подарена его деду великим Иэясу [83].
Так оба влюбленных погибли. Юноша — храбро и стойко, как если бы он был самураем, а бедная Кикуно при падении выбросила вперед окровавленную руку, хватаясь за стену, и оставила на ней несмываемое пятно.
Тело юноши отправили семье с утешительным сообщением, что смерть наступила внезапно. Все всё поняли и, как и сам обвиняемый, признали справедливость его судьбы. Юношу похоронили в полночь.
В дальнейшем, и в семье, и в храме отмечали годовщины его смерти в молчании. Наложницу же проводили в последний путь с большими почестями, подобающими матери юного наследника, и от ее имени была передана крупная сумма на благотворительность. Позже господин запретил всем своим слугам выращивать хризантемы и упоминать в разговорах имя Кику. Ребенка, которого ослушница-мать лишила права первородства, отослали прочь — чтобы пятно позора не перешло в следующее поколение. Род продолжил сын от другой наложницы.
Ужасная комната была закрыта, и вплоть до сожжения поместья, около двухсот лет, ее никогда не открывали. Когда мой отец отстраивал заново сгоревший дом, многие родственники предлагали ему оставить свободным пространство над местом, где прежде находилась эта комната, но он отказался.