Сестра, складывая кимоно, посмотрела на серьезные лица детей и разразилась веселым смехом.
— Что за кислые лица? — воскликнула она. — Разве не позор, если я вдруг получу телеграмму о том, что пора возвращаться домой, а под рукой не окажется подходящего кимоно для поездки?
— Да, дети, — добавила я, — в Японии быть готовым к последнему путешествию так же естественно и привычно, как в Америке иметь в доме платяной сундук.
— Пойдемте сюда, — позвала сестра, направляясь в другой конец помещения. — Здесь есть кое-что, что принадлежит тебе, Эцу-бо. Лучше бы тебе забрать это.
Она выдвинула узкий ящик. Внутри, завернутый в фиолетовый креп, на котором красовался герб Инагаки, лежал тонкий сверток длиной около фута. Сердце мое учащенно забилось. То было одно из трех фамильных сокровищ — сайхай, принадлежавший Токугаве Иэясу, который он подарил нашему предку на поле битвы при Сэкигахаре [86].
Опустившись на колени, я с благоговением поднесла реликвию ко лбу. Затем, попросив детей сесть так же и склонить головы, я медленно развернула квадрат крепа. Обнажился короткий толстый жезл из лакированного дерева, на одном конце которого был продет шелковый шнур для петли на запястье, а на другом — бронзовая цепочка-застежка. На ней висел сверток мягкой, плотной бумаги, нарезанной полосками.
Мы не проронили ни звука, пока сестра рассказывала о нашем храбром предке, который в критический момент битвы спас жизнь своему великому повелителю. В знак благодарности Иэясу подарил ему собственную окровавленную накидку, свой драгоценный меч работы Масамунэ и этот жезл командующего, которым направлял свою армию в судьбоносном сражении.
— И все три предмета, — заключила сестра, — как священные реликвии до сих пор хранятся в роду Инагаки.
— Выглядит как простая деревянная палка, — прошептала Чиё впечатленной Ханано.
— Так и есть, — ответила сестра, — Такая же нехитрая, как обычный жезл, которым пользовался любой древний полководец. Иэясу жил в ту эпоху, когда в ходу было изречение: «Разукрашенные ножны скрывают тупой клинок».
— Полоски бумаги такие желтые и потрепанные, — заметила Ханано. — А раньше они были белыми?
— Конечно! — ответила я. — Полоски пожелтели от времени. А оборванные они потому, что от них оторвали много клочков, чтобы съесть.
— Чтобы съесть?! — в ужасе воскликнули оба ребенка хором.
Я не могла сдержать улыбку, когда объясняла, что раньше многие люди верили, что раз сайхай держал в руке сам Иэясу, значит, эти бумажные полоски обладают волшебной силой исцеления от любого недуга. Я помнила рассказы матушки о том, что захворавшие часто приезжали издалека, чтобы выпросить кусочек бумаги, скатать его и проглотить как лекарство. Отец всегда смеялся, но велел матушке давать просителям эти кусочки, заметив, что такое средство менее вредно, чем большинство других снадобий, и что одна только вера сама по себе часто исцеляет.
Мы уже собирались спускаться, когда я заметила большой сундук из дерева кири [87] с накладной крышкой и изогнутыми ножками, как у храмового книжного ларца. Он стоял на поддоне, немного возвышаясь над полом. Я видела этот сундук в детстве, когда дома устраивали обшие дни проветривания, и он всегда был обвязан священной синтоистской тесьмой. Вспомнив о нем, я попросила сестру остановиться.
— Возможно, это слишком дерзко с моей стороны, — смиренно обратилась я, — но нельзя ли открыть этот сундук? Многое поменялось с прежних времен, но мне бы так хотелось, чтобы дети…
— Эцу-бо, ты просишь взглянуть на запретное! — поспешно запротестовала было сестра. Затем, оборвав себя, она пожала плечами.
— В конце концов, женские глаза уже лицезрели всякое, — добавила она с горечью, — новый порядок вещей сделал много, чтобы лишить всех нас духа почтительности.
Мы вдвоем — она с одной стороны, я с другой — сняли крышку, как это делали когда-то давно Дзия и Есита, облачившись в церемониальные одежды. Я наклонилась, чтобы заглянуть внутрь, и обомлела от увиденного. Некоторых священных реликвий уже не было на месте. Накидка и меч Иэясу перешли к другой ветви рода, книги с родословной Инагаки забрал брат, но, как сияющий саван, в звенящей неподвижности, нашим взорам предстало одеяние, когда-то белоснежное, а теперь пожелтевшее от времени. Поверх него лежал остроконечный колпак и древний складной веер из тончайшего дерева. То был священный наряд, в котором сам даймё или его представитель исполнял обязанности первосвященника в храме предков и который, как считалось, обладал небесной силой. Бабушка рассказывала мне, что однажды, когда в него облачился мой прадед, под сенью широко распахнутого рукава свершилось чудо, о котором она не смеет говорить.
Мы с сестрой на мгновение замерли, взглянули друг на друга, затем, не сговариваясь, беззвучно закрыли сундук. Больше мы не говорили об этом, но обе чувствовали, что зашли слишком далеко, решившись поднять крышку того сундука. Того, что всегда хранился в священной комнате, даже прихожая которой никогда не осквернялась женским присутствием. Я уже отвыкла от детской веры в подобные вещи, но не следы памяти, а мысли, смутные и возвышенные, теснились в моей голове, когда раздалось внезапное «бах!» со стороны одного из тяжелых распашных окон, которое внезапно захлопнулось. Его длинным шестом закрыл снаружи слуга, вероятно, не зная, что мы еще здесь.
— Ох-хо-хо! Уже поздно. Поторопитесь, прошу вас, как торопит негостеприимная хозяйка, — засмеялась сестра.
Мы по очереди спустились по узкой лестнице и вышли за дверь под хлопки закрывающихся одно за другим окон. Склад со всеми его сокровищами погрузился во тьму.
Глава XXXII. Черные корабли
Накануне отъезда к нам зашел мой токийский дядюшка и принес для детей сверток с «ленточками дружбы» — тонкими, изящными, трепещущими полосками, которые повязывают на руки отплывающим и провожающим их друзьям в момент расставания.
— Я возьму розовую для Тосико и голубую для Куни-сан, — воскликнула Чиё, когда яркие рулончики высыпались из пакета, — а белую для моей учительницы и фиолетовую для… для вас, дядя Тоса! А вообще, выберите две самые красивые, любого цвета, — они будут для вас!
— А я повяжу себе целую кучу красных и белых за всю Японию! — произнесла Ханано. — Люблю, очень