Вы знаете, моя дорогая мама, причины, по которым она должна принять греческую веру: все для гарантий своего нынешнего положения и ее потомства. Если великий князь умрет молодым, дети моей дочери попадут в иностранные руки, если императрица не позаботится заранее. <..>
Царское Село, 15 августа н. ст., 1773
<..>
Великий князь вышел минуту назад; он проводит у меня каждое утро, а потом идет к Мими. Я рассказываю ему все, о чем пишу вам, чтобы быть уверенной в его любви к вам и вашей к нему, если бы вы его узнали; он заверил меня в своих чувствах к вам, потому что Мими ему уже рассказала о вас. Die Anlage ist unverbesserlich [54], пусть Господь сделает так, чтобы он никогда не доверялся тем, кто мог бы испортить эту прекрасную натуру, но в девятнадцать лет душа еще открыта и не умеет противостоять тем, кто вкрадывается в доверие под маской добродетели и подчиняет себе дух молодого человека; до сего момента он защищен от этого. <..>
Царское Село, 19 августа н. ст., 1773
<..>
Великий князь был вчера особенно весел; после ужина, по своей или не по своей воле, он провел меня до комнаты, мы пожелали ему доброй ночи; я беседовала со своими дочерьми и дамами у застекленных дверей, которые были открыты. Он прошел, не знаю откуда, вошел в мой садик и остановился на некоторое время.
Я опять пожелала ему доброй ночи. Мими и дамы остановились, моя дочь и я стоим в реверансах у дверей будуара, затем в туалетном кабинете, и вот я решила, что он ушел. Он вернулся через гардероб в то время, когда я начала раздеваться и продолжала отдавать приказания, развязывая ленту; я была в русской одежде. Все это вызвало смех; наконец попросила его уйти по-хорошему; он уже шутил в течение всего ужина с Мими; это такой пустяк, но это все свидетельство того, моя дорогая мама, что он абсолютно счастлив. <..>
Петербург, 25 августа н. ст., 1773
Предвосхищаю отправление почты, с которой посылаю ландграфу информацию об обручении. Церемониал совершен, только решение Синода сможет развести новообрученных. Завтра моя дочь получит имя Натальи.
Завтра вечером мы отправляемся спать в Летний дворец, где в пятницу состоится обручение, а после ужина возвращаемся в Зимний дворец. Бал состоится между 6 и 9 часами вечера, все в придворном платье, которое совсем не радует моих дочерей.
Великий князь вчера прибыл с нами к господину Бецкому, у которого мы ужинали и осматривали дом, вмещающий много того, что стоит быть увиденным, особенно отливки и мраморы, копии с антиков. У него их три тысячи, и он считает, что больше не существует такой полной коллекции. <..>
29 [августа]. Вчера вечером меня прервали. Позавчера был день обручения. Собрались к 11 часам. Императрица была в русском одеянии из золотой парчи, мантии, убранной горностаем, и с малой короной на голове, шесть камергеров несли шлейф ее мантии, затем шли великий князь и моя дочь, после них все следовали друг за другом. Легко представить роскошь всех присутствовавших. Петербургский архиепископ сам подал обручаемым кольца, затем забрал их и поднес императрице, которая переменила их и с волнением вернула обратно; в момент обмена выстрелила пушка, затем еще раз во время исполнения Те Deum [55]. Церемония закончилась, и богослужение совершено, как здесь бывает в дни праздников; все вернулись в свои апартаменты, а мы в апартаменты императрицы; затем обедали она и обрученные – в тронном зале, мои дочери и я – в другой комнате. На троне был приготовлен фигурный стол на сто персон2. Обрученные кушали с императрицей, знатные придворные выполняли свои функции. В 7 часов все собрались и танцевали до 10. Все переоделись, отужинали и затем пошли в сад на иллюминацию, с которой вернулись ко сну в Зимний дворец. Императрица преподнесла моей дочери бриллиантовую нить на ожерелье, два бутона на серьги, бант на платье и часы с цепью, полностью покрытые бриллиантами; золото никогда не привлекает мою дочь, хотя все подарки очень милые: ее портрет и портрет великого князя на браслетах, двенадцать булавок, орденская звезда с бриллиантами; мои дочери и я получили такие же позавчера. Великий князь послал ей очень красивый бриллиантовый букет, но моя дочь привязана к драгоценностям меньше, чем ее старшие сестры. Вчера дамы и кавалеры приходили к великой княгине целовать руку. Императрица приказала объявить ей через князя Вяземского, генерального прокурора Сената, что она выделила ей 10 тысяч рублей содержания на булавки, а великий князь послал ей шкатулку с 10 или 15 тысячами рублей. <..>
В день обручения на лице великого князя сияло удовлетворение, и нашли, что моя дочь имела тот вид, какой должна иметь. В полученном ею кольце такой же большой бриллиант, как и на одном из моих колец с обрамлением. <..>
Петербург, 2 сентября н. ст., 1773
<..>
Императрица дала моей дочери двух русских комнатных девушек и двух девушек в гардероб, из последних одна калмычка; все для того, чтобы она [великая княгиня] легче учила язык. <..>
Петербург, 5 сентября н. ст., 1773
<..>
Когда на следующий день после обручения дамы пришли целовать руку моей дочери, княгиня Барятинская, урожденная княгиня Гольштейн, также пришла согласно положению своего мужа; моя дочь протянула ей руку и обняла ее (она также обнимает и других дам); такое внимание растрогало княгиню. Потом, когда все закончилось, моя дочь рассказала мне об этом сделанном ею знаке отличия; я одобрила ее поступок и рассказала о нем великому князю и графу Панину, которые тоже очень одобряли. Но все же несколько других дам, видевших все это, были иного мнения; возможно, я повторяюсь, как и во многих других случаях3. <..>
Петербург, 9 сентября н. ст., 1773
<..>
Я зачитала великому князю то, что вы сообщили мне по поводу расстройства его желудка; он высказывает вам тысячу благодарностей, моя дорогая мама; должна сказать, что он почитает вас и дорожит вами; он полюбился бы вам, если бы