Петербург, 13 сентября н. ст., 1773
…Лицо Мими все то же: от середины лица до глаз у нее прыщи всех цветов, и большие, и маленькие, но они не украшают; это, однако, не мешает великому князю находить ее очаровательной. Вы полюбили бы его, я повторяю вам, моя дорогая мама. Он вас немного позабавил бы. Ни один мой зять не вызывает во мне чувства близости и расположения, каковое я испытываю к нему, он не испытывает со мной никакой скованности. <..>
Петербург, 20 сентября н. ст., 1773
<..>
Моя дочь сильно встревожила меня позавчера своей жестокой лихорадкой, но сегодня ей уже лучше; это, говорят, от переохлаждения; великий князь не покидал ее, и вчера, в день приема, он присутствовал буквально один момент и вернулся к ней, что императрица ему позволила. Позавчера он был очень тревожен, но вчера, так как все шло хорошо, ему стало очень весело. Я часто позволяю себе называть его ein Kindskopf [56]; я люблю его всем своим сердцем…
Мой сын целует вам руки; он прибыл в пятницу в 9 часов вечера <..> Великий князь сказал мне, что ему было очень приятно приобрести почти брата. <..>
Петербург, 26 сентября н. ст., 1773
<..>
Господин Ассебург решил, что с великим князем я должна быть серьезна, но это совершенно невозможно; он захотел обязать меня обещать ему вернуться на первые роды моей дочери, а затем, возможно, и на вторые; чтобы отделаться от него, я сказала да, но без обещаний. <..>
Петербург, 11 октября н. ст., 1773
<..>
Бракосочетание прошло вчера с пышностью и крайним великолепием. Моя дочь была причесана и одета статс-дамами; я со своими дочерьми пришла к е<е> в<еличеству> в 11 часов, проследовали в часовню замка и оттуда прямым шествием в Казанскую церковь. Войска стояли справа и слева двумя Mann Hoch [57]. Все балконы, все окна были заполнены нарядной публикой, за окно платили от двадцати до шестидесяти рублей; вначале проследовал отряд конной гвардии, затем маршалы и церемониймейстеры, каждый в своем экипаже; затем тайные советники по двое, после них члены совета, принцы Гольштейн4 и мой сын, камергеры и камер-юнкеры, шесть гвардейских унтер-офицеров пеших и на конях, карета императрицы на восемь персон, запряженная восемью лошадьми; она сидела в русском платье из алого атласа, полностью украшенном жемчугами, в императорской мантии с опушью из горностая и вышитыми орлами; напротив нее сидели великий князь и моя дочь, по сторонам шли шесть гайдуков [58], пажи держались снаружи кареты; князь Орлов и граф Алексей следовали во главе конных гвардейцев; затем карета, в которой находились мои дочери со мной, Ридезель и Шраутенбах следовали верхом у дверец, на карете два пажа, два гайдука у дверец и мой камер-паж верхом сразу за каретой. Гофмейстерина графиня Воронцова следовала одна, статс-дамы, Freules [59] по двое, затем три моих дамы. Было тридцать придворных карет, в каждую запряжено по шесть лошадей. Во время исполнения Те Deum сильно салютовали.
Из церкви вернулись тем же образом; площади, улицы были забиты народом. За стол сели в 4 часа, после которого императрица получала поздравления; обед проходил в пятой зале в полном составе, где трон – стол в форме подковы, императрица в центре, великий князь и его жена по краям, мой сын рядом с сестрой, я рядом с великим князем, мои дочери рядом со мной и принц Гольштейн рядом с моим сыном. Столы в залах справа и слева, через которые мы проследовали. Заздравные пили под пушечную пальбу.
Сразу после обеда собрались в галерее, и начался бал; моя дочь, отягченная платьем из серебряной парчи, целиком с вышивкой и бриллиантами, имела утомленный вид; она протанцевала всего лишь несколько менуэтов и ушла со мной в соседнюю комнату отдыхать.
В 8 часов императрица привела ее в назначенные ей комнаты, статс-дамы раздели ее, усадили на кровать; пришел великий князь в комнатном платье из серебряной парчи, как и у нее, только с тем отличием, что платье моей дочери было украшено английским кружевом, и это не казалось нелепым, как я подумала вначале. Императрица обняла их, удалилась; я тоже обняла, и все удалились; вернулась после того, как их раздели, чтобы присутствовать с новобрачными на ужине, и они ели как волки. Присутствовали граф Панин и маршал Романцов5. Я тоже поддалась соблазну. Великий князь был очень весел. Я оставила их в 10 часов с половиной. Этим вечером, как только великий князь оставил мою дочь, я прошла к ней, но нашла ее не спящей. Великий князь вернулся и кушал чай на софе ganz vertraulich [60], он усадил меня между ними, и я оставалась некоторое время с этими милыми детьми. Моя дочь решительно стала великой княгиней. Вчера императрица дала ей в подарок бриллиантовые серьги, а сегодня парюру [61] из изумрудов и бриллиантов, и великий князь парюру из рубинов и бриллиантов. <..>
[Екатерина II ландграфине]
2 [12] января 1774
<..>
Великая княгиня понемногу становится объектом придворных сплетен; на прошлой неделе повод для пересудов подали боли в сердце, которые больше не возобновлялись, но, тем не менее, доныне никак не проявляли себя, и господин супруг бережет ее как зеницу ока; ей не следовало бы танцевать, малейший признак кажется их проявлением. <..>
Письма 1774 г
Н. У. Рэкселл
Письмо XI
С.-Петербург Суббота, 23 июля 1774
<..>
Я еще нигде не сказал ни слова о великом князе России и наследнике короны. Ему всего только двадцать лет. Очень трудно узнать, какими качествами или талантами он обладает, ибо при этом деспотическом и завистливом правительстве у второго лица недостаток реальной власти. Он еще не выявил блестящих задатков или особых качеств характера. Те, кто знают его, говорят, что он любезен и приятен и что у него добрый нрав, но как привычны и неконкретны эти характеристики и как, возможно, мало мы найдем этого в будущем императоре Павле L Он женат, как вы знаете, около одиннадцати месяцев. Великая княгиня, немецкая принцесса из Гессен-Дармштадтского дома, скромна, но имеет в выражении лица и манерах