Гатчина – место дикое, мрачное, в пятидесяти верстах от Петербурга. На нем выстроен большой каменный замок во вкусе древних рыцарских обиталищ. Маетность [84] сия принадлежала князю Орлову, по смерти его Екатерина купила это место в казну и пожаловать изволила его великому князю. Тут построен очень хороший театр в самом доме, и замечания достойны оружейный кабинет и фарфоровый столовый сервиз с разными видами сельских охот. Великий князь живал тут по большей части осенью и тешился театром и маневрами. В Гатчине он был хозяин, а в Павловске – супруга его. <..>
Мои новые обстоятельства шли своим порядком. <..> Отдежуривши неделю при полку, возил свой рапорт к Салтыкову в Сарское Село, там, отобедавши за Екатерининым столом, приезжал на несколько дней, а часто и на неделю, в Павловское. И тут так же был театр, как и в Гатчине. Место гораздо приятнее, открытое, близко от города и дворца Сарскосельского. Все забавы его и упражнении были живее; может быть, оно более Гатчины нравилось и оттого, что я не выдержал тут такого карантина, как там. Впрочем, род жизни их высочеств был везде одинаков. В Павловском великий князь занимался более морским баталионом, который у него караул держал, и по праздникам выходила рота с штандартом. Всякий день бывал развод с ученьем. В Гатчине, напротив, стоял Кирасирский полк и наряжал на караул ко дворцу один взвод пеший с офицером в полном одеянии в латах. Там разводы были не так пышны, зато в хорошие осенние дни с утренней зари начинались полковые строи и маневры, а иногда и баталион морской прихаживал для общей экзерциции туда же. Утро всё в жертву приносилось Беллоне и Марсу [85], а остальная часть дня посвящаема была забавам. Их высочества делили все лето между сими увеселительными домами и имели обыкновение оканчивать сельскую жизнь свою в начале октября, переезжая к 14-му числу (день рождения великой княгини) всегда в Петербург на зимнее житье.
Ни один год не был так богат удовольствиями, как настоящий. Все лето мы играли разные комедии то в Павловском, то в Гатчине. <..> Я старался угождать их высочествам моими слабыми дарованиями, дабы приобрести их благоволение, и, казалось, на то время успел в моих видах. Их высочества меня жаловали, принимали всегда благосклонно, часто изволили со мною говорить, я всегда имел хорошую комнату и во всем довольство. Надо признаться, что приезжающие в маетности великого князя всегда были очень хорошо угощаемы. Всякий имел свой номер, в который принашивали поутру и пополудни, два раза в день, полный прибор чаю, кофе, шеколаду и пред обедом хорошую закуску, на вечер две восковые свечи; как первому вельможе, так и последнему чиновнику, но гостю, оказывали те же учтивости в приеме. Стол всегда прекрасный, по вечерам музыка в саду и разные игры: или благородный театр, или немецкий, в саду качели, кегли, свайка [86], в комнатах волан, жмурки, фанты, танцы и разные другие игры.
Всякий ими пользовался и принимал во всех забавах участие. Немецкий театр был всего скучнее, это правда, особливо для меня, потому что я не разумею языка, но их высочества не могли иметь другого. Русский, французский и опера италиянская работали для публики в Петербурге и часто в свободные дни отвлекались в Эрмитаж к императрице. Свобода в обращении у меньшого двора ничем не стеснялась, и каждый забывал, что у будущего царя в гостях. Для меня всего тягостнее были утренние строи. Я любил высыпаться, а для них надобно было выезжать часа в четыре утра, да и верхом, что также умножило мое отвращение, но великий князь любил военные игрушки и хотел, чтоб всякий в них такое же находил удовольствие, как и он сам. Часто я просыпал ученья, и никогда мне это с рук не сходило. Великий князь по нескольку дней иногда, в наказание за мою лень, со мною не говаривал ни слова. В угодность его я должен был притворяться и против воли садиться на буцефала [87], ездить за ним по шеренгам и, измучась во все утро, быть на целый день ни к чему не способным. Ах! Как я ненавидел всегда эти дурачества, кои называют маневрами и кои лишь ребят одних занимать могут, а великий князь уже был не дитя. Но страсти человеческие так разнообразны и капризны, что ни одной из них понять нельзя, когда сам ею не страдаешь. <..>
Записочки Павла Петровича к Авраму Андреевичу Баратынскому
I
Петерб<ург>. 1794, февр<аля> 1.
Барон Борх доносит мне о желании гранадера жениться на крестьянской девке, на что и дал я дозволение; но к удивлению моему от Вас, господин подполковник Баратынской, о том мне не донесено, почему и должен Вам подтвердить, чтоб были Вы осмотрительнее: ибо многое я узнаю здесь то, чего Вы, там будучи, не знаете; равно и о подпоручике Балке я узнал через 20 дней, что он болен; о больных офицерах доносить ежедневно в обыкновенном рапорте.
Ваш благосклонный Павел.
II
С. Петербург. 1794 февр<аля> 10.
Увидев из рапорта, что Вы, господин подполковник Баратынской, сами собою, без моего дозволения, отпустили майора Недоброва, должен Вам заметить, что вместо того, чтобы Вам становиться лучше, Вы оплошнее исполняете Вашу должность; когда сказано, что до трех суток отпуски офицерам позволяются, то сие не касается до штаб-офицеров, а потому и должны бы Вы были каждый раз испрашивать о штаб-офицере дозволение. Впрочем, есмь благосклонный.
Павел.
Ill
Санктпетербург. 7 дек<абря> 1794.
На рапорт Ваш, г<осподин> подполковник Баратынской, коим испрашиваете дозволение об увольнении капитана Рачинского сюда на три дни, дозволяю отпустить его на помянутый срок; а явившихся к вам Софийского полку музыканта и швецкой нации рядового, если сей последний имеет следующие аттестаты, имеете Вы [дозволение] принять и определить; да для производства в Павловске конной артиллерии над извозчиком Денисом Егоровым следствия отправьте туда аудитора [88]. Впрочем, с благорасположением пребываю вам благосклонный
Павел.
IV
С. Петербург, 22 дек<абря> 1794.
Уволя подполковника Аракчеева по собственным его нуждам до 15-го будущего марта, даю Вам, г<осподин> подполковник Баратынской, о сем знать с тем, чтобы в силу устава плац-майор отправлял до тех пор его должность. Майора же Палицина имеете Вы [дозволение] по получении сего отпустить сюда для его надобностей без срока; впрочем, пребываю с