Наконец настал благополучный ветр. Мы снялись с якоря и пошли в путь. Движение судов, пушечная пальба с крепостей, усыпанная народом пристань – привели государя в такое восхищение, что он казался вне себя от удовольствия. Однакож восторг сей был умерен случившеюся неприятностью: стопушечный корабль адмирала Круза при съеме с якоря приткнулся к мели и принужден был на ней остаться. Сверх того, при повелении флоту лечь в линию три корабля, под начальством контр-адмирала Повалишина, приметным образом отделились от прочих, составя как бы некую особую часть. Павел был сим недоволен. Между тем появилась идущая с моря ревельская эскадра. Ветр опять сделался нам противен. Мы, не доходя Красной Горки [152], легли на якорь. Государь приказал ревельской эскадре сделать сигнал – лечь в линию. Она стала строиться. Косвенный путь ее лежал так, что хотя первый корабль довольно высоко проходил мимо нас на ветре, но из последующих за ним каждый понемногу к нам приближался, так что последний из них, удерживая линию, должен был идти подле самого носа нашего фрегата. Государь, приметя сие, спросил у меня: «Пройдет ли этот корабль мимо нас?» Я отвечал: «Кажется, пройдет». Он успокоился; но чрез две или три минуты обратился опять ко мне с тем же вопросом. Я отвечал: «Если не пройдет, то спустится к нам под корму» [153]. Он замолчал; но беспокойство его было приметно. Между тем на корабле прибавили еще один парус. Я сказал ему: «Вон прибавляют парусов, чтоб, усиля ход, пройти у нас перед носом». Корабль стал приближаться. Павел, не спуская с него глаз, с нетерпением и громко возобновил мне свой вопрос: «Да пройдет ли он мимо нас?» Чтоб успокоить его, я сам, возвыся голос, отвечал ему: «Здесь, на фрегате, висит штандарт; а там, на корабле, смотрят на него тысяча глаз: чего ж опасаться?» Слова мои, казалось, несколько его убедили; но приближающаяся с надутыми парусами громада снова привела его в страх; так что он, через минуту, оборотясь ко мне, с грозною нетерпеливостью закричал: «Сигнал, сударь, ему! чтоб он спустился!» Не находя сего ни нужным, ни приличным, я хотел было немного помедлить; но он, топнув ногою, повторил с гневом: «Сигнал, говорю я!» В самую эту минуту корабль начал спускаться. «Вон, – сказал я, – изволите видеть: он и без того спускается». Павел так сему обрадовался, что приказал мне изъявить ему свою благодарность. Он весьма доволен был движениями ревельской эскадры и велел сигналом позвать к себе вице-адмирала Пушкина, приготовя надеть на него александровский орден. Пушкин едет. Орден вынесен на серебряном блюде. Великие князья и все мы стоим вокруг государя. Вдруг оборачивается он к графу Кушелеву и говорит: «Да вить это тот Пушкин, что был под Выборгом? Как же я дам ему орден?» [154] Кушелев подбежал к нему и стал упрашивать: «Государь, помилуйте! забудьте прошедшее! не посрамите его при стольких свидетелях!» Павел, хотя, казалось, и убедился просьбою его, однакож и после того неоднократно, обращаясь к нему, повторял слова свои: «Как мне дать ему орден?» Кушелев всякий раз снова его упрашивал. Наконец Пушкин взошел на фрегат, и государь надел на него приготовленную ленту. Потом позваны были начальники кронштадтской эскадры. Я опасался за Повалишина, что государь вспомнит о сделанном им разрыве линии во время движений флота, и крайне удивился, что Повалишин сам начал о том речь. Он сказал государю: «Я чаю, ваше величество изволили приметить, что я с тремя кораблями моими отделился от линии, держась ближе к морю. Я сделал это по той причине, что увидел идущие с моря военные суда; и хотя не сомневался, что это наши ревельские корабли, однакож, предполагая, что, может быть, вместо их идет какой-либо враждебный нам флот, рассудил за нужное взять такое положение, чтоб мне первому остановить его и не допустить приблизиться к фрегату вашего величества». Государь был сим объяснением весьма доволен и вместо гнева изъявил ему свое благоволение.
Наставшее потом время было беспокойное, а особливо для не привыкших к плаванию по воде: крепкий ветр подул с моря и развел такое волнение, от которого фрегат наш порядочно покачивало и многих, как говорят мореплаватели, убивало погодою, то есть приключало им морскую болезнь, состоящую в тошноте. Ночью верхний помост, называемый шканцами, преобратился в