При конце похода, хотя и не далекого, надлежало на фрегате отслужить благодарственный молебен, при окончании которого все корабли по данному им сигналу должны были палить из пушек. Государь по отслушании молебна вышел и приказывает мне прежде поднятия сигнала о пальбе поднять другой, изъявлявший иное повеление. Едва знак сей показался на мачте, как отдаленнейшие корабли начали палить из пушек; но приметя, что не тот сигнал поднят, тотчас перестали. Ошибка их произошла от особенного желания немедленно исполнить повеление, которого они ожидали; и скорое исправление оной показывало внимательность их к наблюдению сигналов; однакож Павел прогневался и приказал им сделать выговор. Но сего я вскорости не мог исполнить, потому что надобно было сигналом означить имена тех кораблей, которые начали палить; а сего, за отдаленностью их, нельзя было приметить. Я сказал государю, что пошлю катер (гребное судно) осведомиться об именах тех капитанов, которые сделали сию ошибку, и тогда повеление его исполню. Но он не хотел сего дожидаться, и, указывая на один из кораблей, от которого виден был несущийся дым, сказал мне: «Вот этот палил. Выговор ему!» Я отвечал, что по этому нельзя узнать; ибо дым мог на него нанесен быть от другого корабля. Видя себя затрудняемым моими возражениями, он повелительно повторил: «Подними двум или трем, кому-нибудь: они между собою разочтутся». После сих решительно сказанных слов принужден я был наугад изъявить записывающееся во все журналы царское за оплошность неудовольствие и произвел великие на себя жалобы капитанов, приезжавших ко мне с объяснениями, что не они палили. Но того уже никаким образом поправить было не можно.
Наконец десятидневный поход наш кончился, настал день государева отъезда с фрегата. Назначены были служившим на нем разные награды. Мне объявлено, что я пожалован в генерал-адъютанты его величества. Я бросился на колени благодарить государя; он, надевая на меня орден Св. Анны второй степени, сказал мне: «Ну! теперь ты мой домашний; старое забыто! а прежде я на тебя был очень сердит». Восхищенный чрезвычайной радостью, поехал я за ним в Петергоф. Почти всю ночь не спал. Тысячи мыслей толпились в моей голове. Я не мог верить случившемуся со мною; мне казалось это сновидением. Как! – думал я, – из малозначащих офицеров чрез нисколько месяцов вдруг сделался я, можно сказать, вельможею! Ибо, имея в свежей памяти важное звание генерал-адъютанта при Екатерине (звание, которого фельдмаршал Суворов, при всем своем домогательстве, не мог получить), мудрено ли было мне мысленно летать под небесами и почитать себя великим человеком? Но мечтания мои не долго продолжались: на другой же день спустился я с высокой горы на низкий холмик. Мне досталось быть дежурным. Я иду с гордостью во дворец, думая там всеми повелевать. Меня зовут к государю. Я вхожу к нему. Он держит в руках записку и, отдавая мне оную, говорит: «Справьтесь, так ли в этой бумаге записано имя приехавшего сюда. И ежели так, то велите его отыскать». Зная, что он не жаловал, когда повеления его медленно исполнялись, я вышел от него с торопливостью и спросил: «Кто здесь под моим начальством?» Мне с холодностью отвечают: никого. «Да как же? государь приказал мне справиться об одном имени; надобно послать на шлагбаум; кого ж я пошлю?» Мне говорят: поди сам. А между тем льет дожжик; улицы грязны; и шлагбаум отстоит почти на версту. Не знаю что делать: хочу сам бежать – да боюсь отлучиться и опоздать! Тут, в крайнем беспокойстве, проснулся я от моих мечтаний и почувствовал, что я не такой генерал-адъютант, какие были при Екатерине. Вдруг пришла мне счастливая мысль пойти к великому князю Константину Павловичу, который на это время назван был главноуправляющим в Петергофе, – и объявить ему повеление императора. Он взял у меня записку и сказал: «Я тотчас отыщу и сам донесу государю». Таким образом избавился я от хлопот, которые привели было меня в крайнее затруднение.
На другой день выхожу я на вахтпарад в обыкновенном моем одеянии. Великий князь Константин Павлович, увидя меня в коротких сапожках, приказывает мне идти переобуться в большие сапоги. Я отвечаю ему, что это наша форма; однакож он гонит меня и говорит: «Поди, поди! здесь не корабль». Долго спорил я; но напоследок должен был повиноваться. Пошел; переобулся и вышел опять. Стоим; ждем государя. Лишь только появился он, как вижу я, что от него бежит к нам посланный и говорит мне: «Государь приказал вам сказать, что вы не по форме обуты. Извольте сейчас идти и надеть маленькие свои сапожки». Я побежал и ворчал про себя: вот какими малостями можно ныне и выслуживаться и прослуживаться!