Настал праздник Петра и Павла – день тезоименитства его величества. В Петергофе маскарад. Государь призвал меня к себе и дал мне следующее приказание: «Когда я в маскараде буду ходить, ты не отставай от меня; и ввечеру, при гулянье по саду на линейках [157], садись со мною на мою линейку. Когда же я уйду спать, ты оставайся до конца маскарада; и ежели он долго продолжится, то ты постарайся как-нибудь его сократить. Я велю на это время явиться к тебе полковнику с полком и быть под твоим начальством». Выслушав сие повеление, размышлял я, как бы мне исполнить оное в точности и в чем-нибудь не провиниться. Маскарад начался. Народу пропасть. Теснота превеликая. Государь с императрицею и великими князьями вышел из внутренних своих покоев. Я, опасаясь, чтоб меня как-нибудь не оттерли, иду за ними, не уступая никому ни шагу. Они посреди комнаты остановились. Окрест их стеснился тотчас круг зрителей. Я стою в сем кругу, не спуская с императора глаз, чтоб мне в ту ж минуту побежать за ним, как скоро он куда пойдет. Чрез несколько времени вдруг вижу, что он взглянул на меня и движением головы дал мне знать ту сторону, куда он идти хочет. Я бросился за ним, ничего перед собой не видя, с таким стремлением, что мог бы легко столкнуть с ног императрицу или кого из великих князей, и, невзирая на мою поспешность, насилу успел его догнать. Иду за ним. Он, оборотясь, говорит мне: «Скажите этому ротозею, – указывая на одного высокого мужчину, – что он дурак». Я подбежал к нему и лишь только, к великому удивлению его, передал ему царское приказание, как пустился опять вслед за государем; и хотя не прошло более одной минуты, однакож язык и руки мои должны были крепко работать, чтоб продраться сквозь стеснившуюся толпу. Насилу догнал его. Он, оборотясь, спросил у меня: «Кто такой этот мужчина?» Я принужден был сказать, что не догадался спросить об его имени. Он отвечал мне (однакож без гнева): «Худо вы сделали, что не спросили». Скоро после сего подали линейки. Я стал против передней из них, чтоб сесть тут же, когда государь на нее сядет; но вижу, что царская фамилия все места на ней так заняла, что я никаким образом приткнуться тут не могу. Что мне делать? Я кинулся к другой линейке, чтоб по крайней мере хоть отчасти исполнить данное мне повеление; но слышу, графиня Ливен кричит мне: «Куда, сударь, вы? Здесь сидят великие княжны». Я к третьей, к четвертой линейке – нигде нет ни малейшего местечка! Принужден я был остаться, в крайнем беспокойстве о неисполнении воли его величества. Между тем в сей прогулке случилась некоторая от лошадей тревога, и государь, возвратясь скоро, прошел прямо во внутренние свои покои. Я остался повелителем маскарада. Видя, что он долго продолжается, и опасаясь, что, может быть, государю это не понравится, я велел, чтоб музыка перестала играть. Стали понемногу разъезжаться; но одна из зал наполнилась людьми, которые расселись по стульям и нейдут вон. Догадываясь, что это господа и госпожи пешеходцы, пережидающие шедший в то время дожжик, я решился напоследок велеть погасить свечки, и темнота принудила их опорожнить залу. Поутру государь, увидя меня, спросил: «Чем кончился маскарад? сам собою или ты его кончил?» Я отвечал: «Отчасти сам собою, а отчасти погашением свечек». Он рассмеялся и сказал мне: «Ты очень хорошо сделал».
По прошествии праздника двор отправился в Петербург. Там однажды, на вахтпараде, стою я и слышу, что некто сзади робким голосом шепчет мне: «Ваше превосходительство, доложите обо мне государю». Я оглянулся и вижу Архарова. Вот, подумал я, как переменчиво состояние людей! Давно ли, встретясь с ним в саду, не смел я на него взглянуть; а теперь вижу его в таком униженном и жалком виде! Он впал в немилость и, отъезжая в свои деревни, пришел откланяться государю, который с нахмуренным лицом дал ему поцеловать свою руку. – Император поехал в Павловское. Сергей Иванович Плещеев присоветовал мне сделать описание морскому нашему походу и поднесть государю, уверяя меня, что это ему будет очень приятно, и что он меня за то щедро наградит. Я составил род дневных записок, поместя в оных все бывшие повеления и случаи, к чему приложил чертежи производимых кораблями движений, и, напечатав книжку2, повез ее с собою для поднесения его величеству. Государь принял ее весьма благосклонно, рассматривал чертежи, шутил, разговаривал со мною очень милостиво и начал читать приношение мое к нему, где в заглавии сказано было: в начале века сего Балтийское море видело Петра Великого, а ныне в конце оного насладилось оно зрением великого правнука его… Он остановился при сих словах и с некоторою ласкою сказал мне: «Куда ты равняешь меня с таким большим человеком!» Но когда дочитался до слов: краткое на флоте пребывание вашего императорского величества останется навсегда в памяти потомков, – то вдруг нахмурился, положил книгу на стол и, не сказав мне больше ни слова, ушел из кабинета наверх. Это было перед самым обедом. Я сперва подумал, что он поспешил идти к столу; но приметя в чувствах его такую скорую перемену, не знал, чему оную приписать. После обеда вместе с императрицею сошел он опять вниз и заставил ее книжку мою читать. Они сидели в саду, так что мне из моей дежурной комнаты было несколько их видно и даже слышно чтение. Императрица читала довольно громко, выговаривая худо слова, а особливо морские термины. Он слушал со вниманием. Она смеялась, когда дочиталась до описания бурной ночи, в которую и он и она, вместе с генералами и матросами, почивали на верхнем помосте фрегата. Государь приказал ей снова прочитать сие место и дослушал всю книжку до конца. Ввечеру, проходя мимо меня, сказал он мне, хотя и без гнева, однакож с некоторою сухостью: «Вы много лишнего написали». Не зная, к чему отнести сухость сию, явно породившуюся от каких-нибудь не понравившихся ему слов, спрашивал я о том всех приближенных к нему и самую императрицу; но все они и она уверяли меня, что он ни при чтении, ни после в разговорах не изъявил ни малейшего неудовольствия. Наконец догадался я, что выражение: краткое пребывание вашего величества на флоте – было тому причиною [158]. Он