По вводе во владение нового помещика, когда местные полицейские власти объявили однодворцам, что из них 200 душ с отписанною землею переходят во владение помещика Рышкова, то крестьяне взбунтовались. Во-первых, для них немыслимо было из свободных однодворцев сделаться крепостными; а во-вторых, – подчиниться помещику, выскочившему из своих же крестьян, между которыми немало находилось еще в живых помнивших Рышкова деревенским мальчишкой, с которым они играли в бабки.
Несмотря на все меры полицейской власти, крестьяне решительно отказались повиноваться своему новому помещику. Нужно было употребить военную силу, и несчастных ослушников наказывали розгами, а некоторых сажали в острог.
Покойный Рышков весьма долго потом возился с своими крестьянами, пока они привыкли повиноваться его воле.
Впрочем, надобно отдать справедливость Рышкову, который не был для своих крестьян, как помещик, тяжелым бременем. Будучи по натуре вполне честным, он оставил по себе хорошую память, как между крестьянами, так и между дворянами, занимая по выборам должность заседателя в уездном суде, на которой он всегда отличался бескорыстием. <..>
Воспоминания о дворе и временах императора Павла Первого до эпохи его кончины. Из бумаг умершего русского генерала
Н. А. Саблуков
Часть I
<..>
Павел Петрович, будучи великим князем, и его супруга имели великолепный апартамент в Зимнем дворце, и другой в Царскосельском. Тут происходили их выходы и приемы, тут же давали они весьма пышные обеды, вечера и балы, и в этих случаях оказывали своим гостям чрезвычайную любезность. Все высшие чиновники их двора, так же как и прислуга, принадлежали к штату императрицы и понедельно дежурили у обоих дворов, и все издержки уплачивались из Кабинета [ее императорского величества]. Императрица Екатерина обыкновенно сама весьма милостиво принимала участие в приемах своего сына и после первого выхода радушно присоединялась к обществу, не допуская соблюдения этикета, установленного при собственном ее дворе.
Великий князь Павел Петрович по наружности постоянно оказывал своей матери глубочайшее уважение, хотя всем было известно, что он не разделял тех чувств любви, благодарности и удивления, которые к ней питал русский народ. Великая княгиня, его супруга, однакоже любила Екатерину как нежная дочь, и привязанность эта была вполне взаимная. Дети Павла, юные великие князья и великие княжны, воспитывались под надзором своей бабки-императрицы, которая постоянно советовалась с их матерью.
Кроме вышеупомянутых апартаментов в двух императорских дворцах у великого князя был очень удобный дворец на
Каменном острову; и в этом загородном доме великий князь и великая княгиня давали избранному обществу весьма веселые праздники, на которых происходили jeux d'esprit [169], театральные представления, – словом, все то, что придумали остроумие и любезность для украшения старого французского двора. Сама великая княгиня была красивая женщина, крайне скромная в своем обращении, – даже до того, что казалась слишком строгою и степенною (по мнению некоторых, скучною), – насколько могли ее сделать таковою добродетель и этикет. Павел, напротив того, был исполнен остроумия, юмора и живости и всегда отличал особым вниманием тех, которые блистали теми же качествами.
Самою яркою звездою придворного кружка была молодая девушка, которую пожаловали фрейлиною в уважение превосходных талантов, выказанных ею во время ее воспитания в Смольном монастыре; имя ее было Екатерина Ивановна Нелидова. По наружности она составляла прямую противоположность с великою княгинею, которая была высока ростом, белокура, склонна к полноте и близорука: между тем как Нелидова была маленькая брюнетка с темными волосами, блестящими черными глазами, с лицом, исполненным выразительности. Она танцовала с необыкновенным изяществом и живостию, а разговор ее, при совершенной скромности, отличался изумительным остроумием и блеском.
Павел недолго остался равнодушным к стольким прелестям. Великий князь, однако же, не был человеком безнравственным; он был добродетелен и по убеждению, и по намерениям; он ненавидел распутство, очень был привязан к своей прелестной супруге и не мог себе представить, чтобы когда-либо ловкая интриганка могла околдовать его до того, чтобы влюбить его без памяти в себя. Поэтому он свободно предался тому, что он считал связью чисто платоническою, и это было началом его странностей.
Императрица Екатерина, знавшая человеческое сердце гораздо лучше, чем ее сын, была глубоко огорчена за свою невестку. Она вскоре послала сына путешествовать с его супругою и отдала самые настойчивые приказания, чтобы эта прогулка по Европе была столь блистательна и интересна, как только можно было того достигнуть при помощи денег и ее влияния на дворы, посещаемые молодою четою. Путешествовали они incognito, под именем графа и графини Северных [170], и всем известно, что остроумие графа, красота графини и обходительность обоих оставили самое выгодное впечатление в странах, ими посещенных.
Не следует думать, чтобы раннее воспитание великого князя было небрежно; напротив того, Екатерина, конечно, употребила все, что в силах человеческих, дабы дать своему сыну воспитание, которое сделало бы его способным и достойным царствовать над обширною Российскою империею. Граф Панин, первый государственный человек своего времени, уважаемый и дома, и за границею за честность, высокую нравственность, искреннее благочестие и отличное образование, был воспитателем Павла. Сверх того, его императорское высочество имел лучших наставников того времени, из которых многие были иностранцы, пользующееся почетною известностию в литературном мире; в особенности занялись его религиозным воспитанием, и Павел до дня своей смерти был очень набожен. Еще ныне показывают места, на которых он имел обыкновение стоять на коленях, погруженный в одинокую молитву и часто обливаясь слезами: паркет положительно протерт в этих местах. Граф Панин был членом нескольких масонских лож, и великий князь был введен в некоторые из них; словом, было сделано все возможное для физического, нравственного и умственного его развития. Павел был одним из лучших наездников своего времени, и с раннего возраста отличался на каруселях [171]. Он знал в совершенстве языки славянский, русский, французский и немецкий, имел некоторые сведения в латинском, был хорошо знаком с историею, географиею и математикою, говорил и писал весьма свободно и правильно. <..>
В Вене, Неаполе и Париже Павел пропитался теми высокоаристократическими идеями и вкусами, впоследствии столь мало согласными с духом времени, которые довели его до больших крайностей в его усилиях поддержать нравы и обычаи старого режима, в то время как французская революция стирала все подобное с лица Европы. Но как пагубно ни подействовали эти влияния на чуткую, легко воспламеняемую душу Павла, вред, причиненный ими, ничто в сравнении с тем, который произвели в Берлине прусская дисциплина, выправка, мундиры, кивера и т. д., и т. д., – словом, все, что