Но чтобы вернуться ко времени, которое непосредственно предшествовало восшествию Павла на престол, я должен упомянуть о том, что, кроме дачи на Каменном острову, у него были великолепный дворец и имение в Гатчине, в двадцати четырех верстах от Царского Села; к Гатчине были приписаны обширные земли и несколько деревень; у жены же его было подобное имение в Павловске с обширными парками и богатыми деревнями. Этот последний дворец находится только в трех верстах от Царского Села. В этих двух имениях великий князь и великая княгиня обыкновенно проводили большую часть года одни, за изъятием своих дежурного камергера и гофмаршала. Тут в<еликий> князь и княгиня не принимали никого, разве по особым приглашениям. Екатерина Ивановна Нелидова, однако же, скоро стала появляться в этих частных резиденциях и даже сделалась наперсницею великой княгини, оставаясь платоническим идолом великого князя. И в Павловске и в Гатчине строго соблюдались костюм, этикет и обычаи французского двора.
Мой отец в это время был во главе Государственного казначейства, и в его обязанности входило выдавать их императорским высочествам их четвертное жалованье и лично принимать от них росписку в счетную книгу казначейства. В поездках, совершаемых им за этим в Павловск и в Гатчину, он часто брал меня с собою, и я живо помню странное впечатление, которое производило на мой ум все то, что я видел и слышал в этих случаях: это были словно поездки в чужую страну; в особенности в Гатчине, где был построен форштат [173] в точное подобие мелкого германского городка. Эта слобода имела заставы, казармы, конюшни; все строения были точь-в-точь такие, как в Пруссии; а по виду войск, тут стоявших, хотелось побиться о заклад, что они прямо из Берлина.
Я должен объяснить здесь, каким образом великому князю вздумалось сформировать в Гатчине эту курьозную маленькую армию. Когда Павел был еще очень молод, императрица для того, чтобы дать ему громкий титул, не сопряженный ни с каким трудом или ответственностию, пожаловала его в генерал-адмиралы российского флота; а впоследствии он был назначен командиром прекрасного кирасирского полка, во главе которого он прослужил одну кампанию против шведов, причем имел честь во время схватки с неприятелем видеть, как над его головою пролетали пушечные ядра. Когда он поселился в Гатчине, он, так как не было войск, расположенных поблизости, в качестве генерал-адмирала потребовал себе батальон морских солдат с некоторою артиллерию; а в качестве командира лейб-кирасиров он потребовал себе эскадрон этого полка, чтобы составить гарнизон в Гатчине. И то и другое ему было разрешено, и таково происхождение пресловутой «гатчинской армии», впоследствии причинившей столько неудовольствий и вреда всей стране. Было также в Гатчине на маленьком озере несколько лодок, оснащенных и вооруженных, как военные корабли, и это последнее учреждение впоследствии приобрело немалое значение.
Этот батальон и эскадрон были разделены на мелкие отряды, из которых каждый представлял один полк императорской гвардии; они все были одеты в темно-зеленые мундиры и во всех отношениях походили в точности на прусских солдат. В это время русская пехота была одета в светло-зеленые мундиры, кавалерия в синие, а артиллерия в красные; покрой этих мундиров не походил на покрой, употребительный в какой-либо иной европейской армии, но был превосходно приспособлен к климату и нравам России. Русские войска всякого оружия покрыли себя славою в войнах против турок, шведов и поляков и справедливо гордились своими подвигами. Как всякие другие войска, они гордились и мундирами, в которых они пожали свои лавры, и это заставляло их смотреть с отвращением на гатчинскую обмундировку.
Гатчинские моряки также были одеты в темно-зеленое сукно, между тем как мундир русского флота был белый, введенный самим Петром Великим, и это изменение также возбуждало неудовольствие. В гатчинском батальоне, эскадроне и флотилии офицерские места были заняты людьми темного происхождения, ибо ни один молодой человек хорошей фамилии не соглашался оставаться в них и подчиняться прусской дисциплине. Я уже упомянул о том, что двор великого князя был составлен из лиц, принадлежавших также ко двору императрицы, так что все, происходившее в Гатчине, тотчас становилось известным при большом дворе и в обществе, и будущность, ожидавшая Россию, подвергалась немалым толкам и резкой критике.
Но великий князь, с другой стороны, был восходящею звездою того времени, и не было недостатка в услужливых личностях, готовых передавать ему о невыгодном впечатлении, производимом при дворе императрицы его странными распоряжениями, на которые он, с своей стороны, смотрел как на важные улучшения. Далее, ему доносили о многих злоупотреблениях, действительно существовавших в разных отраслях управления; а мягкость и материнский характер екатерининского управления представляли в самом невыгодном свете Павлу; по природе вспыльчивый и горячий, он, кроме того, был очень раздражен своим отстранением от престола, который, согласно обычаю посещенных им иностранных дворов, он считал своим законным достоянием. Всем стало известно, что он с каждым днем нетерпеливее и резче порицает правительственную систему матери.
Екатерина, с своей стороны, становилась стара и немощна; у нее уже был легкий припадок паралича, после которого она вполне не оправлялась. Она искренно любила Россию и была действительно любима всем народом; она не могла думать без страха о том, что великое государство, выдвинутое ею столь быстро на путь благоденствия, славы и образованности, останется после нее без всяких гарантий прочного существования, в особенности в такое время, когда «комитет общественной безопасности» [174] заставлял дрожать на престолах почти всех монархов Европы и потрясал старинные учреждения в самых их основаниях.
Екатерина уже сделала многое для конституционного развития своего государства, и если бы она могла заставить наследника престола войти в ее виды и намерения и склониться на то, чтобы сделаться конституционным государем, она умерла бы спокойно и без опасений за будущее благоденствие России. Мнения, вкусы и привычки Павла делали такие надежды совершенно тщетными, и достоверно известно, что в последние годы царствования Екатерины между ее ближайшими советниками было решено, что Павел будет устранен от престолонаследия, если он откажется присягнуть в верности конституции, уже начертанной, в каковом случае был бы назначен наследником сын его Александр, с условием, чтобы он соблюдал новую конституцию1. Слухи о подобном намерении ходили беспрестанно, хотя еще не было известно ничего достоверного. Однако же говорили с уверенностию, что 1 января