Этот случай весьма повредил императору в общественном мнении, так как мои родители были оба весьма любимы и уважаемы. Действительно, не было в Петербурге людей, пользующихся более общим расположением, и они вполне его заслуживали по своей доброте и участливости к нуждающимся и угнетенным и по своей внимательности ко всем. В течение немногих дней опалы моего отца и вслед за его возвращением о нем беспрестанно наведывались; и негодование, возбужденное испытанною им несправедливостию, выражалось громко и резко как в разговорах, так и в письмах, получаемых из Москвы и из провинции. Может показаться невероятным, чтобы в стране, подчиненной самодержавной власти, не ограниченной конституционными гарантиями и обычаями, и при государе, гнев которого был неукротим, могли пользоваться такою свободою порицания. Но старинный русский дух был еще жив, и его не могли подавить ни строгость, ни полицейские меры.
При благородном характере Павла, при постоянном желании его быть справедливым, при его великодушии сколь иной оборот могли бы принять дела, если бы граф Пален воспользовался тяжкою болезнию отца и донесением полицеймейстера, чтобы дать императору время одуматься и обсудить причину своего гнева! Но в планы графа Палена и тех, кто действовал с ним заодно, не входило, чтобы Павел обращался на добро.
Часть II
<..>
Вернемся на минуту в Гатчину, в это страшное место, откуда был прислан рескрипт об увольнении и изгнании моего отца и которое было колыбелью павловской армии и флота, их организации, учреждений, выправки и дисциплины. Гатчина была его любимою осеннею резиденциею, и тут он устраивал свои годовые военные маневры. Для северной деревенской резиденции она великолепна. Дворец, или, точнее, замок, просторен и прочно построен из тесанного камня в прекрасном стиле; парк очень обширен, и в нем много превосходных старых дубов. Прозрачный поток вьется по парку и по садам, во многих местах расширяясь в обширные пруды, которые почти можно было бы назвать озерами; вода в них до того чиста и прозрачна, что можно считать камешки на глубине двенадцати или пятнадцати футов, и в ней плавают большие форели и стерляди.
Павел был весьма склонен к романтизму и любил все то, что имело рыцарский оттенок. К этому в нем присоединялся вкус к великолепию и роскоши, приобретенные им во время его пребывания в Париже и в Берлине. В Гатчине происходили, как я уже упомянул, большие маневры и смотры и, пока они продолжались, большие увеселения: концерты, балы, театральные представления беспрерывно следовали одни за другими; казалось, что все удовольствия Версаля и Сан-Суси сосредоточились в Гатчине. Но увы! Эти празднества часто помрачались строгостями всякого рода, как, например, арестом офицеров или мгновенною ссылкою их в отдаленные полки. Случались также несчастия, какие бывают нередко на больших кавалерийских маневрах, и это весьма раздражало императора. Но хотя он всегда приходил в гнев от таких случаев, однако постоянно выказывал много человеколюбия, когда кто-либо был серьезно ранен.
Однажды, когда я был на карауле в дворце, произошла забавная сцена. Я уже упомянул о том, что офицерская караульная комната была около самого кабинета государя, в котором я часто слышал его молитвы. Около самой офицерской комнаты была обширная прихожая, в которой стоял караул, а из этой прихожей длинный узкий коридор вел во внутренность дворца, и тут был поставлен часовой, чтобы вызывать караул каждый раз, как император шел оттуда. Вдруг я услышал крик часового: «На караул!», выбежал из моей комнаты, и солдаты едва успели схватить свои ружья, а я обнажить мою шпагу, как дверь коридора открылась настежь, а император в башмаках и шелковых чулках, при шляпе и шпаге поспешно вошел в комнату, и в ту же минуту дамский башмак с очень высоким каблуком полетел через голову его величества, чуть-чуть ее не задевши. Император через мою комнату прошел в свой кабинет, а из коридора вышла Екатерина Ивановна Нелидова, спокойно подняла свой башмак, надела его и вернулась туда же, откуда пришла.
На следующий день, когда я снимал караул, его величество пришел и шепнул мне: «Мои cher, nous avons eu du grabuge hier». – «Oui, Sire» [186], – ответил я. Меня очень позабавил этот случай, и я не сказал о нем никому, ожидая, что за ним последует что-либо не менее забавное, и в этом ожидании я не был обманут. В тот же день вечером на бале император подошел ко мне, словно к близкому другу и поверенному, и сказал: «Mon cher, faites dancer quelque chose de joli» [187]. Я тотчас понял, что его величеству угодно, чтобы я потанцовал с Е. И. Нелидовою. Что могла она протанцовать, кроме менуэта или гавота сороковых годов? Я спросил дирижера оркестра, может ли он сыграть менуэт, и, получив утвердительный ответ, я велел ему начать его и тотчас пригласил Нелидову, которая, как припомнит читатель, отличалась своими танцами в Смольном монастыре. Мы начали танцовать. Какую грацию выказывала она, как великолепно выделывала па и производила обороты, какая плавность была во всех движениях прелестной крошки! – точь-в-точь знаменитая Лантини, учившая ее. Да и я не позабыл уроков г<осподина> Канциани, моего танцовального учителя, и при моем кафтане a la Frederic le Grand [188] мы, должно быть, имели точь-в-точь вид двух старых портретов. Император был в восторге и следил за нами в течение всего менуэта, поощряя нас восклицаниями: «C'est charmant, c'est superbe, c'est delicieux!» [189]. <..>
Об императоре Павле обыкновенно говорят как о человеке, лишенном всяких любезных качеств, всегда мрачном и раздражительном. Характер его был вовсе не таков. Он не хуже всякого другого понимал и ценил шутку, только бы она не была внушена недоброжелательством к нему или каким-либо подобным побуждением. Следующий анекдот, полагаю я, послужит тому доказательством.
Насупротив