Эта зала вела в приемную, или тронную залу великого князя, стены которой были обтянуты пурпуровым бархатом, затканным серебром. Великий князь давал тут аудиенции под балдахином, но стоя, и ковер, на котором он стоял, не отделялся ступенькою от остального пола.
Во втором этаже дворца жили великие княжны Мария и Екатерина и воспитательница их, графиня Ливен. Апартаменты их были весьма просты, но изящны.
На дворе была большая кордегардия [297], в которой держали караул лейб-гвардейцы. Слух, распространившийся в то время и несколько раз доходивший до меня, будто количество караулов и часовых во дворце было слишком мало, не имеет основания. Внутренность дворца есть истинный лабиринт темных лестниц и мрачных коридоров, в которых день и ночь горят лампы; мне нужно было более двух недель, чтобы обойтись без провожатого и чтобы научиться ходить одному, не заблуждаясь, по этому громадному, сложному дедалу [298].
Ничто не могло быть вреднее для здоровья, как это жилище. Повсюду видны были следы разрушающей сырости, и в зале, в которой висели большие исторические картины, я видел своими глазами, несмотря на постоянный огонь, поддерживаемый в двух каминах, полосы льда в дюйм толщиною и шириною в несколько ладоней, пробегающие сверху донизу по углам. В комнатах императора и императрицы сырость до некоторой степени была устранена тем, что стены были обделаны деревом; но все остальные терпели жестоко. Дворец этот был крайне неудобен для всех тех, которые имели в нем дело. Беспрестанно нужно было проходить либо по перистилю, либо по коридорам, в которых дул сквозной ветер, либо по двору. Немногим вельможам позволялось останавливаться у большого входа. Почти все должны были подъезжать к низенькой двери и совершать длинное путешествие вверх и вниз по лестницам, прежде чем дойти до места своего назначения.
Но император был до того прельщен своим созданием, что самое осторожное порицание раздражало его настолько же, насколько ему льстила самая грубая похвала. Однажды он встретил на лестнице пожилую даму. «Мне говорили, будто лестницы дворца неудобны, – сказала она, – но я нахожу их превосходными». Император пришел от этой похвалы в такой восторг, что поцеловал даму. Царедворцы умели пользоваться этою слабостию. Они были неистощимы в похвалах, и мне известно, что, высказавши все, что можно было придумать, они повергались на колени перед бронзами и поклонялись им в немом экстазе.
Император лично приказал мне и не раз повелевал мне подтвердить, чтобы я не упустил ничего, чтобы ни одна безделица не ускользнула от моего внимания. Таким образом, немногие листы, помещенные мною здесь, превратились бы в толстую книгу, которая уморила бы скукою и автора, и читателя. [За] несколько недель до его смерти я представил ему образец моего труда, которым он остался очень доволен.
11 марта в час дня, следовательно, часов за двенадцать до его кончины, я видел императора Павла и говорил с ним в последний раз. Он возвращался с прогулки верхом с графом Кутайсовым и был, по-видимому, в очень хорошем расположении духа. Встретил я его на большой лестнице, около самой статуи Клеопатры. Он по обыкновению остановился и на этот раз заговорил о статуе, стоявшей перед нами. Он назвал ее прекрасною копиею, рассмотрел разные виды мрамора, входившие в состав пьедестала, спросил у меня их имена; переходя затем к истории этой египетской царицы, он восхищался ее геройскою смертию и улыбнулся, как мне кажется, одобрительно, когда я заметил, что она бы себя не умертвила, если бы Август не пренебрег ее прелестями. Наконец, он спросил меня, подвинулось ли мое описание. Я ответил ему, что оно приближается к концу, и он оставил меня, сказав мне милостиво: «Наперед радуюсь удовольствию его видеть».
Я следил за ним глазами, пока он подымался по лестнице. Дошедши до верху, он обернулся ко мне, оставшемуся внизу, и ни я, ни он не подозревали, что мы виделись в последний раз. Со времени этого разговора эта статуя Клеопатры сделалась для меня знаменательною, и не раз по смерти императора я с умилением останавливался на этом месте…
Быть может, есть дворцы, содержащие большее количество драгоценностей, чем Михайловский, но, конечно, нет такого, который был бы выстроен, отделан и стал бы обитаем в столь короткое время (менее четырех лет). Великолепный столовый сервиз из массивного золота и другой фарфоровый, с видами этого дворца, еще не были окончены.
Несколько недель по кончине императора все драгоценные вещи, которые могли быть перевезены, были вынесены из этого дворца и распределены по другим, чтобы спасти от сырости. Теперь он стоит пустой и походит на мавзолей.
Записка графа Ф. В. Ростопчина о политических отношениях россии в последние месяцы павловского царствования
* * *
Вашему императорскому величеству угодно было повелеть мне [во] вчерашний день представить на бумаге настоящее положение России в отношении ее с другими державами и заключить сие начертание собственными моими рассуждениями, предложив при этом удобные способы для охранения и впредь России от завистников ее славы и могущества, для обращения сих способов ей в пользу в нынешних замешанных европейских обстоятельствах и приобретения чрез то новых выгод на предыдущие времена.
Описание сношений России с северными державами не займет много места.
Швеция, быв некогда беспокойна, но отнюдь России не опасна, сама собою никогда против ее не действовала, а бывала единственно орудием других сильнейших держав.
Дания, под правлением двух Бернсторфов, узнав сущие свои выгоды, признала войну для себя гибельною и для сего, избегая ее всячески, обратила все свое внимание на торговлю, чрез которую получила и обогатила себя соразмерно более, чем сама Англия; но по слабости своих сил не смела да и сметь не будет предпринять что-нибудь для расширения своих владений, а при том, по древней привычке опасаясь предприятий Швеции, остерегается ее беспрестанно и для сего единственно содержит и флот; следовательно, всегда найдет свою выгоду быть в дружелюбном положении с Россией и делать ей угодное, что и доказала, согласясь прошедшим летом, вопреки своей системе, приступить к соединенным державам и действовать с ними вооруженною рукою против Франции, единственно по самовластному требованию вашего императорского величества. В случае же надобности обе сии державы Россия может иметь в своей зависимости, угрожая Копенгагену отдачею Норвегии шведскому королю и Стокгольму – занятием прусскими войсками шведской Померании.
Голландия, со дня завоевания ее Францией, стала сей державе