Николай I - Коллектив авторов. Страница 36

Во время крестин (совершившихся 29 апреля в Чудовом монастыре) нашему малютке было дано имя Александр; то был прелестный ребеночек, беленький, пухленький, с большими темносиними глазами; он улыбался уже через шесть недель. Я пережила чудную минуту, когда понесла новорожденного на руках в Чудов-скую церковь, к гробнице св. Алексея [75]. <..>

Вот что сохранилось в моей памяти о норовской истории в л[ейб] – гв[ардии] Егерском полку.

Капитан Василий Сергеевич Норов, командир 3-й Гренадерской роты, был одним из уважаемых и любимых товарищами офицеров полка. Известный как один из храбрейших офицеров этого славного полка, с которым он участвовал в кампании 1812 и 1813 годов до Кульмского сражения, где был тяжело ранен пулей в пах, он был офицер весьма образованный и сведущий в военном деле, которому горячо был предан, товарищи в шутку называли его Жомини [76].

На одном из смотров или разводе его роты, не помню, в Вильне в конце февраля 1822 года покойный государь Николай Павлович, тогда еще великий князь и командир 2-й Гвардейской пехотной бригады, остался очень недоволен его ротой и сделал ему очень резкий выговор. Я не присутствовал на этом смотру и не слыхал слов великого князя; только на другой день я узнал, что Норов, оскорбленный словами великого князя, решился подать просьбу о переводе в армию. В отставку можно было подавать только от сентября до января. Это взволновало всех уважавших его товарищей, и мы, по зрелому обсуждению незрелых и очень либеральных наших молодых голов, решили последовать его примеру. Человек около двадцати из нас согласились по очереди подавать по две просьбы в день, через каждые два дня, о переводе в армию, что шесть из нас и успели сделать, бросив жребий – кому начинать. По прибытии в полк бывшего тогда в кратковременном отпуску командира полка генерала Головина все дело было прекращено арестованием нас, подавших просьбы, а через две недели переводом в армию, – меня соответствующим, а прочих пятерых и Норова – теми же чинами¹, которым, впрочем, через шесть месяцев были возвращены соответствующие гвардии чины. Мы были переведены, разумеется, не в те полки, в которые желали, а по распоряжению высшего начальства.

Из моей памяти изгладились теперь имена троих моих товарищей, помню только капитана Панкратьева, бывшего впоследствии херсонским гражданским губернатором, и подпоручика князя Оболенского.

Его императорское величество в присутствии своем в Санкт-Петербурге марта 20-го дня 1822 года соизволил отдать следующий приказ:

«По следствию, произведенному командиром л[ейб] – гвардии] Егерского полка генерал-майором Головиным, капитан того полка Норов, получив выговор за неисправность по вверенной ему роте, вместо того чтобы принять оный с должным чувством, осмелился настоятельно требовать себе перевода в армию, во что вовлек и нескольких из своих товарищей. За таковой непозволительный поступок капитан Норов выписывается тем же чином в 18-й Егерский полк, с содержанием под арестом 6 месяцев.

Того же полка полковник Марков 6-й вместо того, чтобы удержать капитана Норова от такового поступка, старался извинить оный и тем подал еще более вредный пример другим, за что и заслуживал бы наистрожайшего наказания; но в уважение принесенного им самим признания и раскаяния, прося доставления случая заслужить [прощения за] таковой необдуманный поступок, и прежней его усердной службы переводится в 24-й Егерский полк; поручик Панкратьев и князь Урусов выписываются теми же чинами. Панкратьев в 14-й, князь Оболенский в 20-й Егерский, а князь Урусов в 22-й Егерский, с выдерживанием всех трех под арестом 3 месяцев. Штабс-капитан Челищев подвергался тому же наказанию, но в уважение засвидетельствованного начальством чистосердечного раскаяния его переводится майором в 16-й Егерский полк».

Подписал: начальник Главного штаба Князь Волконский

<..> В приезды свои в Петербург цесаревич останавливался всегда в принадлежавшем ему Мраморном дворце. Туда, бывало, когда окончится вечер у большого двора, он увозил с собою брата своего Михаила Павловича и тут за чашкою чая и сигарою проводил с ним половину ночи в неистощимых беседах о былом. Одаренный необыкновенною памятью и блестящим даром слова и богатый воспоминаниями о царствованиях императрицы Екатерины и императора Павла, о суворовских походах и о других происшествиях своего времени, Константин Павлович любил предаваться им в этих дружеских и откровенных беседах, и молодой брат его никогда не утомлялся слушать его живые и одушевленные рассказы. Но перед тем еще великий князь Михаил Павлович должен был ежедневно являться к ужину императрицы-матери, который бывал обыкновенно часов около 10. В один вечер, в январе 1822 года, он ожидал, как всегда, извещения, что императрица вышла, но бьет 10 часов, бьет и И, а его всё не зовут; наконец, за ним пришли уже в 12-м часу. В комнатах императрицы он застал цесаревича и великую княгиню Марию Павловну. В ту минуту, когда он вошел, великая княгиня целовала цесаревича в плечо, говоря: «Vous etes un honnete homme, mon frere» [77]. Между тем, после входа Михаила Павловича всякие дальнейшие изъяснения прекратились; ужин обошелся безо всего особенного, и потом цесаревич, по обыкновению, повез брата к себе в Мраморный дворец.

– Помнишь ли ты наш разговор в Варшаве? – спросил он его, как только они сели в сани. – Сегодня вечером все кончилось: я объявил государю и матушке мои намерения и мою непреложную решимость. Они поняли и оценили их, и государь обещал составить о всем этом акт, который сложится в четырех экземплярах – в Государственном совете, в Сенате, в Синоде и на престоле московского Успенского собора, – но которого содержание будет хранимо покамест в глубокой тайне и огласится тогда только, когда настанет нужное к тому время.

Тем все и заключилось. И тогда и после при дворе соблюдалось мертвое молчание на счет случившегося, и никто не показывал вида, чтобы что-нибудь знал. Скоро потом великие князья отправились к своим постам.

Прошло три с половиною года. В продолжение этого времени вел[икий] князь Михаил Павлович, по приглашениям цесаревича и по влечению собственного сердца, очень часто навещал его в Варшаве. Стучась там и во второй половине ноября 1825-го, когда государь был в Таганроге, он жил, по-прежнему, в Бельведере, в покоях, которые отделялись от половины хозяина одною только комнатою. В цесаревиче в это время происходило что-то странное. И брат его и все приближенные видели, что он совсем не во всегдашнем расположении