– Что это значит? – спросил он у своего брата.
– Ничего важного, – равнодушно отвечал цесаревич, – государь утвердил награды, которые я выпросил разным дворцовым чиновникам за последнее его здесь пребывание.
И действительно, на другой день награжденные чиновники явились благодарить цесаревича; но сам он с тех пор казался еще скучнее, еще расстроеннее. Между тем на 26 ноября, день военного праздника св. Георгия, назначена была особая церемония для всех георгиевских кавалеров, не только находившихся в Варшаве, но и созванных из ближайших округов. Накануне, 25-го числа, цесаревич, все погруженный в то же расстройство, опять не выходил к столу, и брат его, отобедав один с княгинею Лович, прилег потом отдохнуть. Вдруг отворяется его дверь; цесаревич, пройдя ту комнату, которая разделяла их половины, зовет его к себе для сообщения чего-то очень нужного.
– Michel, – сказал он, когда великий князь, накинув наскоро сюртук, к нему выбежал, – приготовься услышать страшную весть; нас постигло ужаснейшее несчастие.
– Что такое? – вскричал великий князь в смертельном беспокойстве. – Не случилось ли чего с матушкой?
– Нет, благодаря Бога, но над нами, над всею Россиею, разразилось то грозное бедствие, которого я всегда так страшился: мы потеряли нашего благодетеля – не стало государя! – и он бросился в объятия брата, который, не подозревая даже нисколько болезни императора, был поражен этим известием как громовым ударом.
Тут открылась загадка неизъяснимой дотоле грусти цесаревича. Она возбуждена была недугом государя, о котором, кроме него, никто не знал в Варшаве, и ход которого, по содержанию привезенных последним фельдъегерем сведений, еще более его встревожил. И при всем том, пока не было ничего решительного, он умел затаить свое беспокойство и тяжкие предчувствия в собственном сердце, не делясь ими ни с женою, ни с братом и один неся их бремя. Черта великого характера, отрицающегося от сладкой отрады сочувствия, чтобы только не приобщать других к своим страданиям!
Известие о кончине Александра Благословенного получено было в Варшаве 25 ноября в 7 часов вечера [78]. Излив в объятиях любимого брата первые терзания жестокой печали и не дав даже себе времени объявить горестную весть своей супруге, цесаревич послал за Новосильцовым, за дежурным генералом Кривцовым, за начальником своей канцелярии Гинцом и за состоявшим при нем князем А. Ф. Голицыным.
– Теперь, – сказал он Михаилу Павловичу, – настала торжественная минута доказать, что весь мой прежний образ действия был не какою-нибудь личиною, и продолжать его с тою же твердостию, с которою я начал. В намерениях моих, в моей решимости ничего не переменилось, и воля моя – отречься от престола – более чем когда-либо непреложна. Приступим к исполнению.
Лица, за которыми было послано, жили в разных частях города и потому собрались не все вдруг. Первый пришел Новосильцов, и цесаревич тотчас передал ему роковую весть. Пораженный точно так же, как и великий князь неожиданною ее внезапностью, он обомлел от печали и ужаса и едва мог прийти в себя.
– Какие же теперь приказания вашего величества? – спросил он наконец.
– Прошу не давать мне этого не принадлежащего титула, – отвечал цесаревич и объявил, что он несколько уже лет тому назад отрекся от наследственных своих прав.
При всем том Новосильцов в продолжение речи несколько раз обращался к нему опять с тем же титулом.
– В последний раз прошу вас, – вскричал цесаревич с некоторым уже гневом, – перестать и помнить, что теперь один законный государь и император наш – Николай Павлович!
В промежуток этих первых изъяснений явилась княгиня Ловицкая, которая, ожидав своего супруга к чаю и не видя его, решилась сама за ним прийти. Тут, при возвещении ей постигшего Россию несчастия, снова повторилась такая же трогательная сцена, какая была прежде между обоими братьями. Княгиня, женщина необыкновенных достоинств, особенно привязана была к покойному государю, не только приязнию семейственною и уважением к его личности, но и сочувствием, которое находила в нем к восторженно-религиозным своим идеям. Между тем, мало-помалу собрались и все прочие призванные лица. Тогда цесаревич, пригласив свою супругу удалиться, объявил им о случившемся, прочел хранившиеся у него копии с бумаг о его отречении и, не принимая никаких возражений, подтвердил всем сказанное Новосильцову, что в силу сих актов теперь, за кончиною Александра Павловича, законный и единственный преемник русского престола есть Николай Павлович. Потом по приказанию его немедленно приступлено было к составлению соответственных к тому бумаг для отправления в Петербург. Это были письма, подтверждавшие его отречение, к императрице-матери и к тому, которого он признавал законным монархом России и именовал в них титулом императорского величества, – те самые письма, которые потом обнародованы при манифесте императора Николая 12 декабря 1825 года. Дело это продлилось чрез всю ночь, и только с 5 часов утра цесаревич мог дать себе несколько отдыху. Но просмотрев бумаги и велев их переписывать, он возвратился к обычному спокойствию духа.
– Я исполнил свой обет и свой долг, – сказал он брату, не оставлявшему его во все это время, – и если печаль о потере нашего благодетеля останется во мне навсегда неизгладимою, то по крайней мере я чист перед его священною для меня памятью и перед собственною совестью. Ты понимаешь, что никакая уже сила не может поколебать моей решимости; но чтобы еще более удостоверить в том матушку и брата и отнять у них последнее сомнение, я самого тебя к ним отправлю. Готовься сегодня же ехать.
Действительно, 26-го числа, когда акты были окончательно изготовлены и подписаны, великий князь Михаил Павлович, отобедав с цесаревичем, отправился в Петербург как с этими официальными бумагами, так и с сопровождавшими их частными еще письмами к Николаю Павловичу и к их родительнице. И любопытно одно: во все прежние свои поездки в Варшаву великий князь Михаил Павлович брал с собою для своих бумаг всегда один портфель, а в настоящий раз, как бы нарочно, при нем находился еще и другой, совсем новый. Он был обновлен этими священными актами, решавшими судьбу России, и с тех пор постоянно сохраняется великим князем.
Динабургского шоссе тогда еще не было. Дорога из Варшавы в Петербург от Ковно отгибала на Шавли [79] и оттуда через Митаву [80] сходила в большой Рижский тракт. На всем протяжении пути до Митавы никто еще не подозревал постигшего Россию несчастия, и все было тихо по обыкновению. В самой Митаве жил тогда по званию командира 1