– Что будет при второй присяге другому лицу? – вскричал он, предусматривая, после всего слышанного от цесаревича, ее неизбежность.
В Риге река едва только стала, и экипажи пришлось перевозить на досках, а сам августейший путешественник переехал в легких санях. Здесь сопровождавший его рижский комендант Керн всячески домогался (посредством разных нескромных выведываний, оставшихся, разумеется, без успеха) узнать, что думает и что намерен делать цесаревич. Далее, в Нейермилене [82], тогдашней первой станции от Риги, великий князь получил с почтою письма, подтверждавшие ему все слышанное, и, наконец, в Нарве узнал ближайшие еще подробности от встретившегося ему Опочинина, прежнего адъютанта цесаревича, который жил тогда в Петербурге в отставке и был отправлен Николаем Павловичем в Варшаву как человек близкий к его брату, чтобы быть немедленно в его распоряжении.
Несмотря на дурное по времени года положение дорог, великий князь примчался в Петербург с изумительною быстротою. Выехав из Варшавы, как мы сказали, 26 ноября вечером, он 1 декабря [83], рано поутру, был уже в петербургском своем дворце. Сюда тотчас приехал к нему брат его с с. – петербургским военным генерал-губернатором Милорадовичем, который в те дни везде и почти неотлучно находился при великом князе Николае Павловиче. Милорадовича скоро, однако, позвали на пожар, вспыхнувший где-то в строениях Невского монастыря, а оба великие князя поехали в Зимний дворец. Императрица Мария Федоровна еще не выходила из своей почивальни, и Михаил Павлович только через несколько времени мог быть перед нее допущен. Он вручил ей привезенные письма и рассказал подробности варшавских происшествий. Минута свидания не могла не быть тяжкою. Сердце матери терзалось и лютою скорбью о потере обожаемого сына, и заботою о благе оставленной им державы, и беспокойством об окончательной развязке жизненного для государства вопроса.
Выходя от своей родительницы, великий князь встретил в дворцовом коридоре Николая Павловича и за ним длинную свиту людей с делом и без дела, которые толпились тут, кто в смутном и тревожном ожидании будущего, кто уже и в искании, на всякий случай, милости разными послугами, переносом вестей и пр. Внезапное появление Михаила Павловича было происшествием первостепенной важности. Всем известно было, что он пользовался особенною любовию и доверенностию того государя, которому они присягнули, известно и то, что он приехал прямо из места его пребывания, следственно, должен был все знать. Искали прочесть в чертах его, в выражении его лица будущность свою и России, отгадать по виду его слово загадки, которой решение, как никто не сомневался, он с собою привез. И пытка была тем тягостнее, что никто не смел облечь своего жгучего любопытства в слова; все по необходимости могли ограничиваться одними косвенными вопросами: «Здоров ли государь император? Скоро ли можно ожидать сюда его величество? Где теперь его величество?». И великий князь, который действительно один знал, что истинный император российский не в Варшаве, а среди их, и между тем не считал себя ни в праве, ни в возможности сие провозгласить, на повторяемые со всех сторон вопросы подобного рода мог отвечать тоже только косвенно и отрывисто, что брат его здоров, что он оставил его в Варшаве, что о поездке его сюда ничего не слыхал и т. и. После этой сцены великий князь отправился в свой дворец, к великой княгине, которую дотоле почти не успел еще видеть, и начал с того, что велел отслужить в домовой своей церкви панихиду по усопшем.
Все это не могло не огласиться тотчас при дворе и по городу. Что же это значит? – стали говорить везде. – Великий князь выехал из Варшавы после уже того, как получено там было известие о кончине Александра Павловича, виделся здесь и с братом своим и с родительницею, отслужил и панихиду по покойном государе, а все еще не присягает новому императору. Отчего, когда целая Россия присягнула, только он один и приехавшие с ним себя от этого изъемлют? [84] Слухи подобного рода, разнесшиеся в публике, в самом деле должны были породить сомнения и многообразные толки, и злоумышленники, которым через их связи все первым было известно, угадывая из самого уклонения великого князя от присяги, что императором будет не Константин Павлович, тогда же разочли, что благоприятнейшею эпохою и удобнейшим поводом к произведению в действие их замыслов будет день второй присяги.
Михаил Павлович, поставленный таким образом стечением обстоятельств в совершенно ложное положение, со своей стороны тоже томился мрачными предчувствиями. В день своего приезда он обедал с братом у императрицы в той самой комнате, где теперь кабинет государя наследника. После обеда братья остались одни.
– Зачем ты все это делал, – сказал Михаил Павлович, – когда тебе известны были акты покойного государя и отречение цесаревича? Что теперь будет при второй присяге в отмену прежней, и как Бог поможет все это кончить?
Объяснив причины своих действий, брат его отвечал, что едва ли есть повод тревожиться, когда первая присяга совершена была с такою покорностию и так спокойно.
– Нет, – возразил Михаил Павлович – это совсем другое дело: все знают, что брат Константин остался между нами старший; народ всякий день слышал в церквах его имя первым вслед за государем и императрицами, и еще с титулом цесаревича; все издавна привыкли считать его законным наследником, и потому вступление его на престол показалось вещью очень естественною. Когда производят штабс-капитана в капитаны, это – в порядке [вещей] и никого не дивит; но совсем иное дело перешагнуть через чин и произвесть в капитаны поручика. Как тут растолковать каждому в народе и в войске эти домашние сделки и почему сделалось так, а не иначе?
В Петербурге покамест все оставалось по-прежнему, ибо привезенные Михаилом Павловичем письма не признавались достаточным