Норд-ост кружляет карусельно,
Скиглит в снастях, как альбатрос…
* * *
Арцыбашев в “За свободу” обрушивается на Пильняка, который, испугавшись контрреволюционности своей повести “О непогашенной луне”, публично покаялся в том, что “допустил крупнейшие ошибки”, написал “злостную клевету” и прочее, – одним словом, “сам себя высек”.
История это довольно старая. Пильняк описал смерть “командарма” Фрунзе не так, как следовало и как надобно. Его стали усиленно травить. Он спохватился и принялся бить себя со слезами в грудь.
Арцыбашев называет Пильняка “проституткой и даже хуже”, вспоминая, что когда-то, в каком-то декрете о праве на “жилплощадь” лиц свободных профессий было сказано: “Врачи, акушеры, артисты, художники, писатели и проститутки”.
* * *
Есть прическа “à la garçonne”, “à la Ninon” [71], “бобриком”, “ежиком”, “под скобку” – много и других, всех не перечтешь.
Но в России причесываются теперь по-новому. В одной из недавно вышедших в свет русских повестей читаем:
“Оделась я, – туфельки шелковые обула, волосы по-марксицки зачесала – и пошла в клуб…”
Какая такая эта “марксицкая” прическа – нам неведомо. И неведомо, по Каутскому или по Ленину выдержана ее “идеология”, нет ли в ней ревизионизма, троцкизма или каких-либо других опасных уклонов…
* * *
Любители юмористики должны ценить “Красную новь” за отдел рецензий.
Никогда их ожидание не будет обмануто. Не у Пакентрейгера (который, впрочем, вне конкурса), так у Юргина, не у Жица, так у Анны Шафир найдется всегда такой перл, что и предвидеть невозможно. Например:
“М. Слонимский связывает мотивы своего повествования парами, как левая рука связана с левой – соотносительно”.
“«Борис сел за стол. Против него сидел человек в солдатской одежде, один из членов Учредительного собрания. Этот кандидат положил в рот кусок мяса, пожевал и выплюнул…»
Можно отдельно быть кандидатом и отдельно плеваться. Но вместе – это уже искусство”.
* * *
Двадцать лет со дня смерти Гюисманса.
По количеству статей о нем, по самому тону этих статей можно заключить, что Гюисманс все сильней привлекает к себе внимание. Из его сверстников и современников немногие удостоились такой участи. И отмечая это, мы лишний раз убеждаемся, что суд времени есть все-таки самый правый суд.
У нас в России к Гюисмансу всегда относились холодновато. Признавали, но не особенно любили. Были, впрочем, и убежденнейшие “гюисмансисты”. К числу их принадлежал и покойный Гумилев. Мне однажды пришлось видеть, как Гумилев поссорился с одной довольно известной литературной дамой и даже наговорил ей дерзостей только из-за того, что она осмелилась предпочесть Гюисмансу Мопассана. Дама смутилась, пошла на уступки и бормотала что-то вроде того, что, “конечно, каждый в своем роде…” Но Гумилев был непреклонен:
– Никакого нет своего рода… Мопассан по сравнению с Гюисмансом совершеннейшее ничтожество!
Будучи в Париже, Гумилев ходил к Гюисмансу “на поклон” и был принят. Он подробно рассказывал о своей беседе с автором “Là-bas” и о том, как Гюисманс его расспрашивал про Толстого и толстовское учение… Прощаясь с Гумилевым, Гюисманс улыбнулся и полушутливо произнес:
– Я очень люблю русских… Но как жаль, что вы не католики.
* * *
Мариэтта Шагинян, как известно, – писательница чрезвычайно “созвучная эпохе”, крайне усердная и верная революционная “попутчица”.
Она сама недавно объяснила (“Новый быт и искусство”), почему это с ней произошло.
Во-первых: “Надо стремиться честно понять современность и идти с ней в ногу”.
Во-вторых: “…я не понимаю, как можно не хотеть узнать лицо человека, который спит рядом”.
Желание законное и естественное – слов нет. Но с каких это пор Мариэтта Шагинян не только шагает в ногу с Революцией, но и спит с ней?
* * *
Московская театральная деятельница г-жа Немировская ратует за обновление театра. Особым видом обновленного театра является живая газета. Госпожа Немировская дает в одном из советских журналов подробное наставление, как эту газету вести.
“Живая газета, несмотря на преследуемые ею агитационные цели, должна быть развлечением, дать отдых. Наибольший отдых дает смех. И живая газета стремится к комизму.
Даже касаясь тяжелых моментов быта, например, изображая разрушающее влияние алкоголя, сцены в кабаке или убийство рабочим своей жены, живая газета переносит этот трагический момент в план легкого жанра плясками и пеньем, перебивающими текст…”
Если “наибольший отдых дает смех”, то, надеюсь, наши читатели будут нам благодарны за эту цитату: они отдохнут.
* * *
Трогательное единодушие проявляют советские газеты и журналы по отношению к покойному Сологубу. Все они заявляют, что Сологуб был “нам не нужен”, что он был “тенью” ненавистного прошлого, идеологом умирающего класса и т. д.
Это, конечно, в порядке вещей и никого удивить не может. Но на основании чего советские журналисты утверждают, что в последние годы творчество Сологуба “совершенно иссякло”? Ведь именно в последние годы Сологуб писал больше, чем когда бы то ни было, и оставил множество рукописей. Ничего не печатать не значит ничего не писать.
Некий профессор Державин торжествующе восклицает в “Жизни искусства”: “Сама жизнь обогнала его, сама жизнь захлопнула книгу его творений с того момента, когда Октябрьская революция разрубила гордиев узел общественных противоречий и социальных отношений нашей эпохи”.
Уважаемый ученый не совсем ясно отличает понятие “жизнь” от понятия “цензура”.
Если профессор Державин выпустит когда-нибудь историю русской литературы, то мы, вероятно, узнаем из этого труда, что “жизнь мешала писать Пушкину, жизнь закрыла рот Чаадаеву и объявила его сумасшедшим и т. д.
Но профессору придется признать, что даже в те времена “жизнь” была мягче и сговорчивее.
* * *
Для любителей чистоты русского языка выписываем цитату из последнего номера “Печати и революции”:
“…Подобные экзерции, сопровождаемые всегда шумно-неумеренными выпадами против толерантизма, конечно, могут иметь последствием консекутивную деформацию ситуации в сторону повышенной инфламационности”.
Один из героев Замятина давно еще мечтал, что “рано или поздно русским народным языком станет эсперанто”. По-видимому, сроки исполнились и возвещенные времена близятся.
* * *
Редактор “Красной нови”, Воронский, отправлен в ссылку за сочувствие Троцкому.
Это был один из немногих умных и сравнительно разборчивых людей в советской критике. Многим от него в Москве доставалось, – и всевозможные Ионины, Авербахи и Лелевичи вздохнут теперь посвободнее. Никто их теперь не упрекнет, что их “стопроцентная идеологическая выдержанность” обнаруживает лишь безграмотность или подхалимство.
Между прочим, пять лет тому назад Воронский писал:
“Мы – коммунисты – еретики. Самые опасные из еретиков, самые верные, самые закаленные, до конца…”
Не усомнится ли он теперь в любви коммунистов к ересям – коей официально объявлен троцкизм?
* * *
Писатели в Москве развлекаются.