“Каюсь, у меня возникло предположение, что Толстой заметил в Мережковском именно его «диковинность» и вглядывался в него с любопытством художника: что это за человек такой, как бы его надо было изобразить? Помнится, я даже где-то написал об этом.
Но в воспоминаниях Короленко есть опровержение этой догадки. Сидя за шахматной доской с одним из сыновей Толстого, он вдруг почувствовал на себе его взгляд, настолько пристальный и упорный, что ему, Короленко, тоже сделалось жутко.
Очевидно, это было у Толстого привычкой. Ничего «диковинного» в Короленко во всяком случае не было” (Адамович Г. Table talk // Новый журнал. 1961. Кн. 64. С. 107).
Но потом я прочел в воспоминаниях Короленко, что с ним было то же самое: он тоже поймал на себе долгий, упорный взгляд Толстого, и ему тоже стало “жутко”. – См. об этом эпизоде выше. Адамович несколько преувеличил чувства Короленко, испытанные им в Ясной Поляне 6 августа 1910 г.:
“Меня принял с какой-то для меня даже неожиданной душевной лаской. Раз, играя в шахматы с Булгаковым (юноша-секретарь), – вдруг повернулся и стал смотреть на меня. Я подошел, думая, что он хочет что-то сказать.
– Нет, ничего, ничего. Это я так… радуюсь, что вас вижу у себя” (Короленко В. Г. Великий пилигрим. Три встречи с Л. Н. Толстым // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников: в 2 т. М.: Худож. лит., 1978. Т. 2. С. 248).
Ведь даже Иннокентий Анненский утверждал, что в литературе, в поэзии надо “выдумать себя”. – См. комм. к очерку “Георгий Иванов” из цикла “Наши поэты”.
…неизменно трезвым, сверхкартезианским умом. – “Сверхкартезианским” – от “Картезий”, латинской транскрипции имени французского математика, естествоиспытателя и философа Рене Декарта (1596–1650).
Однажды Милюков заявил… – Павел Николаевич Милюков (1859–1943) – историк, общественно-политический деятель, лидер кадетов, публицист, в эмиграции – главный редактор газеты “Последние новости”. В “Table talk” этот эпизод рассказан немного иначе:
“Зинаида Гиппиус жалуется, что Милюков по целым неделям задерживает ее статьи и вообще намерен «отказать ей от дому».
– И знаете, что он мне сказал? Нет, вы не поверите! Он сказал: «Я слишком стар и слишком занят, чтобы уследить за всеми шпильками, которыми вы украшаете ваши фельетоны». Как вам это нравится, а? У меня шпильки!” (Адамович Г. Table talk // Новый журнал. 1961. Кн. 64. С. 109). О трудных отношениях Гиппиус с Милюковым-редактором говорит и то, что в мае 1927 г. она прекратила сотрудничество с “Последними новостями”. Снова стала печататься в этой газете только с августа 1931 г.
В самом начале революции Троцкий выпустил брошюру о борьбе с религиозными предрассудками. – Другой вариант этого эпизода был рассказан Адамовичем в 1951 г.:
“По давней, прочно установившейся традиции ее считали женщиной очень злой, и она не прочь была эту репутацию поддержать, хотя в сущности никакой особой злобы в ней не было, что подтвердит каждый, близко знавший ее.
Многие ее язвительные словечки, некоторые «выпады», пожалуй, только и были внушены желанием во что бы то ни стало слыть сердитой и нетерпимой. По-видимому, ей льстило это. Когда-то я показал ей брошюрку Льва Троцкого о религиозных предрассудках, брошюрку, написанную в начале революции. Троцкий убеждает в ней своих простодушных читателей, что пора с суевериями покончить, что ни Бога, ни дьявола, ни домовых, ни ведьм на свете нет, и вдруг неожиданно, в скобках, добавляет:
– Впрочем, нет, одна ведьма есть: Зинаида Гиппиус…
Она долго смеялась и, кажется, была довольна, хотя в конце концов и процедила сквозь зубы: «Ужасный пошляк этот Троцкий»” (Адамович Г. В. Письма З. Н. Гиппиус // Новое русское слово. 1951. 21 января. № 14150. С. 8).
…“скучные песни земли”… “звуки небес”… – Отсылка к стихотворению М. Ю. Лермонтова “Ангел” (1831).
…в одном из давних своих стихотворений она писала, что “мертвый ястреб – душа моя”. – В стихотворении “Днём” (1904).
Преодолеть без утешенья… – Цитируется целиком стихотворение “Как он” (1930), посвященное Адамовичу.
…о верной спутнице Мережковского, сотая годовщина со дня рождения которого недавно была отмечена? – Столетие Д. С. Мережковского отмечалось за три года до появления этого очерка: он родился 2 (14) августа 1865 г.
Из разговоров с З. Н. Гиппиус
Встреча (Париж). 1945. № 2. С. 31–32.
Самый лучший русский поэт – Тютчев. – В “Table talk” этот диалог с З. Н. Гиппиус передан чуть-чуть иначе:
“Зинаида Гиппиус о поэзии:
– Первый русский поэт – Тютчев. И Лермонтов, конечно. Затем, пожалуй, Боратынский. Некрасов? Вы знаете, что я его не люблю, но талант у него действительно был огромный. Еще Жуковский. Тут как раз наоборот: таланта не Бог весть как много, зато много прелести. Затем еще кто же… Фет?
– Позвольте, а Пушкин?
– Что Пушкин?
– Где же у вас Пушкин?
– Ах, Пушкин! Да, Пушкин. Так ведь Пушкин – это совсем другое. Пушкин – это Пушкин. Ну что вы пристали, в самом деле? Пушкин!” (Адамович Г. Table talk // Новый журнал. 1961. Кн. 64. С. 105–106).
…в Петербурге на такой вечер приглашали, Мариэтта Шагинян, кажется. – Мариэтта Сергеевна Шагинян (1888–1982) – поэтесса, прозаик, музыковед, искусствовед, историограф. Начинала с символистских стихов – особое внимание обратил на себя сборник “Orientalia” (1913). После вписалась в тематику и проблематику советской литературы. Также автор агитационно-приключенческого произведения “Месс-Менд” (1923–1925), автор биографических книг и исследований о Гёте, Низами, Тарасе Шевченко, композиторе Йозефе Мысливечеке, В. И. Ленине, воспоминаний о С. В. Рахманинове.
…вот, например, Пузанов из Воронежа… – В июне 1925 г. вышло постановление Политбюро ЦК РКП(б) “О политике партии в области художественной литературы”, где было сказано про “свободное соревнование различных группировок и течений”, про невозможность монополии “на литературно-издательское дело какой-либо группы или литературной организации”. В московском журнале “Журналист” (1925. № 8–10) были опубликованы ответы известных писателей на анкету: “Что говорят писатели о Постановлении ЦК РКП(б)”. Эти ответы перепечатал парижский журнал “Версты”. В ряду ответов Андрея Белого, Леонида Леонова, Б. Пастернака, Ивана Новикова, Виктора Шкловского, А. Толстого и др. находился и ответ Бориса Пильняка. В длинном, довольно путаном его рассуждении был и такой эпизод: “Все лето меня не было в Москве, и все лето я не был писателем, не встречая писателей и не думая о наших спорах и толках. Я приехал в Москву и почуял, что писатели дышат новым воздухом: хорошим воздухом. Писатели не хотят грызться и говорят о новых рукописях, – и писатели сидят по щелям за рукописями, работают. Потому у меня на столе за лето накопилась гора рукописей, присланных из провинции, из Ардатова, из Воронежа; я читаю их