— Что ты хочешь от меня узнать? — резко перебил ее Раэ, сам не свой, — ну давай — спрашивай!
— Фере, — ласково заговорила Мурчин, — да ты сам не свой… это все в тебе говорит усталость… ох, какая же я мерзавка!.. Но я только сейчас смогла сложить всю мозаику… Если бы я знала, что ты делаешь… Хотя, знаешь, тут и твоя вина, будь ты со мной более открытым…
— Вот, я перед тобой открыт… — процедил сквозь зубы Раэ, — что ты хочешь узнать?
— Сейчас? Оставлять ли тебе зажженной лампу на ночь или тебе лучше спать в полной темноте…
— Когда ты меня убьешь? — спросил Раэ, — я готов. Ну? Чего тянешь-то? Тебе нравится поболтать перед этим? Ну что ж, поболтаем…
— Так… ясно, — сказала Мурчин, — молоком тут не отделаешься…
Она хлопнула в ладоши, сказала всколыхнувшему ее волосы сквознячку:
— Глинтвейн из семилетнего вина и побыстрее…
— Да чтобы ты его выпила и лопнула, дрянь! Что ты хочешь от меня узнать? Говори сразу, ну?
— Ничего, — с невозмутимым видом сказала Мурчин. При этом она с таким скромным видом сидела на краешке кровати, собравшись, вся из себя уютная да домашняя, если не считать грязного платья, вываливающихся из сетки ведьминских волос, и длинных когтей, — мне и так все уже ясно…
— Что тебе ясно?
— Все, что ты делал по ночам, плутишка… убил шишигу… ну ладно, она тебе никогда не нравилась, и я бы тебе отдала ее на растерзание, если бы ты у меня хорошенько об этом попросил. Так нет же, мы гордые, мы не спросим. То, что ты ее убил без спроса, это, конечно, не хорошо. За это ты заслуживаешь наказания. Но это мелкий проступок. Так что я тебе его, так уж и быть, прощаю. Особенно за то, что ты убил вурдалака.
Мурчин поднялась с кровати и сделала шаг в сторону Фере. Тот, хмурясь, отпрянул.
— Я сама виновата, — вздохнула Мурчин, — предстала перед тобой таким чудовищем! И это тогда, когда ты ради меня сразился с этой тварью Родоном…
— Вовсе не ради тебя! — выкрикнул Раэ. Он уже не мог справиться с собой. Мурчин рассмеялась.
— Я так и знала, что ты так скажешь. Фере, какой же ты милый…
Взгляд ведьмы при этом был таким странным, что Раэ никак не мог понять, что она замыслила. Но своим молчанием она попросту его изводила. Лучше бы объявила приговор.
— Тебе нужны подробности? — резко спросил Раэ.
— Нет, я и так знаю, что Родон не мучился… ты же этого не любишь. Ну раз ты охотник, то вас сызмальства учили убивать вурдалаков правильно, чтобы они не восстали… н-ну, может, мне захочется узнать, куда ты спрятал его тело и почему сильфы его не нашли… но пока ты в таком состоянии, я тебя спрашивать не буду. Ты мне это расскажешь, как жест доброй воли, потом… сейчас я об этом слышать не хочу. Сейчас я хочу, чтобы мой спаситель и защитник выспался.
— Да никакой я тебе не спаситель и не защитник!
Ведьма опять рассмеялась, отошла подальше от кровати и села за заваленный книгами стол.
— Знаешь, Фере, мне многие мужчины клялись за меня жизнь положить и при этом все они не просто бросали в беде — это еще полбеды, — но они еще и норовили всадить в спину нож. С тобой все в точности до наоборот. Ты на словах клянешься меня убить, а сам ради меня поднимаешь лича, идешь на костяного дракона с голыми руками, убиваешь вурдалака… ах Фере, ты же меня спас не просто от смерти, но от унижения худшего, чем смерть… я бы тебя даже поцеловала за это, но ты же не дашься… и опять ты на меня волком смотришь!
Раэ со стоном откинулся на кровать. У него просто не было слов — язык отнялся. Ну как ее убедить в том, что она ошибается? А затем мелькнула другая шальная мысль: а надо ли?..
Мурчин опять прыснула:
— Да уж, с тобой не соскучишься! Защитил меня и скрыл! Как преступление! Ну… ну когда ты наконец признаешься хотя бы сам себе. Сначала самому себе… Мне-то не надо. Я достаточно наслушалась признаний в любви, от которых просто тошнит.
По воздуху в сумерках поплыл блестящий поднос с высоким бокалом глинтвейна и ломтями сыра…
— О! Замечательно! Ты же не ел целый день!
Мурчин по-девчоночьи вскочила из-за стола, поймала поднос из воздуха и направилась к Раэ.
— Ой, нет, спасибо… не хочу… нет… нет… что там?
— Бедный мой Фере, какая у тебя мерзавка Мурчин! Ты теперь мне не доверяешь! Давай-давай, выпей до дна…
— Не заставляй меня… если там ничего нет… значит заставлять не будешь.
— Ох, Фере, дурачок. Там снотворное. Тебе спать надо. Ты же так не заснешь… по тебе же вижу. Поешь немного…
— Нет!
— Давай напополам — глоток я, глоток ты.
— Ага, ты ведьма, а я человек. С тебя как с гуся вода…
— Я хоть и ведьма, травиться не хочу… И снотворное мне не надо. Я хорошо буду спать этой ночью. Всего два часа, но хорошо.
— И мне снотворного не надо!
— Нет надо!
— Не уснешь, ты весь взвинченный!
— Ну, значит, не усну!
— Да что ж ты со мной делаешь! — возмутилась Мурчин, — это не я над тобой издеваюсь, а ты надо мной!
Она щелкнула пальцами. Раэ почувствовал, что не может шелохнуть ни рукой, ни ногой, подобно сидячей статуе. Мог только протестующе замычать, но это ему мало помогло. Мурчин решительно схватила его за волосы на затылке и принялась вливать в него глинтвейн, правда, сама предварительно отпив и убедившись, что он не горячий — и на том спасибо! Вливала медленными глотками, приходилось пить.
— Вот ты какой непослушный, — бурчала при этом Мурчин, — сам же хотел, чтобы я поменьше использовала на тебе магию! А сам мне