— Врешь, — вместо Раэ сказала врану Мурчин, — судя по всему, этот Раэ был такой же, как его братишки. Тухлая кровь…
— Может, и так, — сказал вран, — но Султар-рни сказал так и очень сильно оскор-рбил Катвиал! Съехал от нее в княжеские палаты князя Мор-рвина! Катвиал скр-рывала, что в опале! И тут твое письмо! Катвиал подумала, что это Султар-рни! Поехала с ним р-ругаться! Вся Ава на ушах!
— Быть того не может! Не может и все тут! — несколько раз повторила Мурчин, — она… и впрямь думает, что это не я? Как это она, получив письмо от меня про меня и забыла?
Но Раэ уже понял, что может, и очень даже может. Ему снова вспомнилось, как Виррата заставил его писать письмо матери буковка к буковке, и как мать напугалась, когда получила от Раэ кропотливо выписанное письмо. Как тогда Раэ себе объяснил, мать смутилась от того, что не узнала почерка сына. Но чего на самом деле пугаться-то при получении письма с неузнаваемым почерком? Такой уж ли это повод для дамы, которая по хозяйственным делам состоит в переписке со всем побережьем? Теперь Раэ понял: тут было иное. Его взрослый почерк становился похож на почерк его отца! В имении Наура, где все боялись Султарни, боялись и его писем. Виррата это понял и перестал настаивать на том, чтобы Раэ столь тщательно выводил буковку к буковке…
Только бы Мурчин, такая проницательная, не догадалась, в чем дело.
— Она объявила своего любовника сумасшедшим! — каркнул вран, — и теперь тычет твоим письмом всем под нос как доказательство того, что Султарни сошел с ума!
Вран и Мурчин резко повернулись к Раэ, потому, что тот взорвался нервным заливистым смехом.
Глава 82. Самая лучшая месть — нечаянная
…Это случилось, когда Раэ исполнилось тринадцать лет и сбылось еще одно предположение дальновидного Вирраты. Раэ Наура-Олмар вступил в дурной возраст, когда юноша становится непослушен и плохо подчиняется порядкам Цитадели. После того, как тот пару раз взбрыкнул, наставник обошелся с ним так же, как и с половиной его отделения — отправил домой к матери, пока не пройдет возрастная блажь. Некоторым приходилось прерывать учебу года на три, пока не выправится нрав. Раэ же, как и упоминалось раньше, отделался отлучением от крыла титанобойц лишь на полгода, благодаря тому, что, сцепив зубы, сумел завязать с Вирратой покаянную переписку, пообещал вести себя смирно и сносить даже несправедливые наказания цитадельных надзирателей.
За то время, что Раэ просидел на острове Наура, ему случилось застать приезд своего отца. Раньше Султарни прибывал в поместье либо один, либо с немногочисленным синклитом, виделся с Ар Олмар и управляющим дедой Мейно только один раз за поездку, у себя в кабинете, где они отчитывались о ведении дел в поместье, просматривал счетоводные книги и выпускал мать Раэ и деду Мейно измочаленными, словно рыбаков, сумевших едва причалить в шторм. Затем он спал ночи напролет, а остаток сорока дней проводил в море на лодке в одиночестве. Так он выполнял предписание закона жить сорок дней под одной крышей с супругой во избежание развода. Все, в том числе и подросший Раэ, знали, что уменьши он срок пребывания хоть на один день, мать бы тотчас поспешила освободиться.
И вот в то лето Султарни Наура приплыл не один, а в обществе, с которым Ар Олмар не подобало ночевать под одной крышей. Увидел наконец-то Раэ ту знаменитую наложницу Катвиал Червонные Кудри, точнее, ей показали Раэ. Позвали, ничего не объяснив, подвели к дородной рыжей бабе с обрюзгшим лицом, та недовольно скривилась и сказала, что тот «совершено не похож на отца». Ее окружение тотчас это подхватило.
Потом Раэ мог наблюдать издали, как она по-хозяйски расхаживает по поместью, все осматривает, во все тычет пальцем, как захватчик, что-то обсуждает с отцом и своим синклитом из набеленных девок и каких-то прихлебателей-приживал. Раэ никогда до той поры не задумывался по-настоящему, кто должен быть наследником Наура. А тут отчетливо всплыли слова Вирраты: «Хоть ты и законный сын, твой отец обделит тебя ради них». В те дни Раэ окончательно осознал, что эта дама найдет способ стяжать Наура для своих сыновей так, будто его не существует. Раэ стало жаль поместье из-за матери, которая вложила в него все свои силы. В каком-то смысле оно тоже было ее детищем. Впрочем, незваные гости вели себя так, будто Ар Олмар тоже не существовало.
От старшекурсников Раэ против воли знал перечень подарков, которые его отец отвалил этой потаскушке. Пусть его мать и добилась доходности и процветания островного поместья, но не сделала же его золотым. Наура-то ей зачем, этой Катвиал, если у нее есть поместья в Ладилисе, Мертоне, дома в Бельвеноре, Аире, Аве и в Сун-Раале? Деда Мейно догадался и объяснил Раэ: скромное Наура было родовым поместьем Султарни. Оно носило его имя. Для Катвиал было важно иметь то, что должна иметь законная жена, и ее сыновья должны унаследовать то, что должны унаследовать законные.
Ар Олмар имела право покинуть дом на время пребывания такого общества. Закон был на ее стороне. Она была вынуждена скрыться на женской половине дома, чтобы не встречаться с куртизанкой. Ее окружение и Раэ готовились потихоньку отбыть с острова, как стемнеет. Но вечером девушки его матери передали весть, что отец запер ее на женской половине. Должно быть, как-то узнал, что Ар собирается делать.
Никто никогда не пользовался замками внутренних покоев, а тяжелые, величиной с ложку, ключи всегда висели на виду у дверей. В тот раз Раэ мог только любоваться пустыми крючками у дверного косяка и переговариваться с матерью через дверь. Она пыталась успокоить возмущенного сына и примирить со сложившимся положением. Раэ кипел от злости и, против воли, к своему стыду, не мог сдержаться от слез. Деда Мейно уволок его силком на мужскую половину и запер в комнате, чтобы Раэ чего не натворил… И Раэ тотчас выломал дверь, как убедился, что деды управляющего нет поблизости.
Подумал о том, что бражничающий внизу отец не может таскать неудобные ключи с собой и, скорее всего, оставил у себя в покоях…
В кабинет отца обитатели Наура, в том числе и Раэ, годами старались не заходить, как в комнату, где нехорошей смертью умер дурной человек. Сам Раэ был там до того как-то раз, по влиянием сиюминутного любопытства, и видел лишь огромный покрытый лаком