– Был там яркий цветной ковер? Или диван?
– Не. У него ничего такого не было. – Лицо Мириам просветлело, и она причмокнула. – Но я нашла пару конфет в очаге в то утро. Выбросил, наверное. Ничего с ними не случилось. Я их ополоснула от пепла и съела за завтраком.
– Читать умеешь?
Мириам покачала головой:
– Это для джентльменов.
– Видишь ли, мне нужен образчик руки мистера Громвеля. Все равно какой.
На ее лице промелькнуло сомнение.
– Я не могу ничего брать из его комнаты, господин. Мне это будет стоить работы… И потом это нехорошо, так?
– Ну что ты! – Я улыбнулся, хотя мне нестерпимо хотелось почесать заживающую кожу под париком. – Я вовсе не хочу, чтобы ты что-то взяла. Мне просто нужно видеть, как выглядит его почерк. Может, позаимствуешь что-то на время. Или дашь мне бумагу, которую он выбросил или оставил для розжига огня. Мне все равно что, лишь бы было им написано. – Я достал шиллинг из кошелька. – Совсем небольшая услуга. И ты за нее получишь вот это.
– Зачем вам это, господин?
– Пари, – сказал я. – И только. Мы с товарищем поспорили, кто написал одну вещь. Когда я узнаю, как выглядит почерк мистера Громвеля, я выиграю.
Ее лицо прояснилось.
– Это подойдет? – Она сунула руку в карман юбки и извлекла скомканный лист бумаги. На лице отразилась паника. – Но забирать нельзя.
– Конечно, я отдам его тебе. Я хочу только взглянуть. На секунду.
Мои слова ее успокоили. Она разгладила листок и протянула мне:
– Слуга мистера Громвеля дал мне это, чтобы привратники меня впускали и выпускали. Здесь сказано, что я работаю на него и на других джентльменов. Как я говорила, он один из управляющих, и, если у тебя нет бумаги от кого-то из них, тебя на пропустят.
Я изучал пропуск, пока она пила. Она следила за каждым моим движением, склонив лицо над кружкой. Пропуск разрешал ей входить в Клиффордс-инн и выходить оттуда, когда она обслуживала жильцов лестницы XIV. Подписано Люциусом Громвелем, управляющим, одним из тех, кто руководил делами Клиффордс-инн.
Громвель. Люциус Громвель.
Я внимательно смотрел на написанное. На миг я забыл о боли, о зуде и об усталости. Записка сэра Филипа Лимбери, обращенная к Хэксби, и стихотворение, которое мы с Кэт нашли в вещах Табиты, служанки госпожи Хэмпни, были по-прежнему у мистера Уильямсона. Но я хорошо запомнил, как они выглядели. Три бумаги были написаны в разное время и при разных обстоятельствах. Тем не менее они выглядели так, будто их написал один человек, хоть я и знал, что это не так: Лимбери написал записку Хэксби, а Громвель выписал пропуск для Мириам.
Разве удивительно, что их почерки схожи? Оба учились у тех же учителей с детства: они росли вместе и были закадычными друзьями в школе и в университете. Возможно, они научились писать под руководством одного учителя.
В таком случае почерк, каким было написано стихотворение, украденное у Геррика – «Когда в шелках моя Селия ходит», – может принадлежать как одному, так и другому. Что касается буквы «Л» под стихотворением, она может обозначать Лимбери, как мы считали до сих пор, так и с такой же вероятностью – Люциус.
Я вернул пропуск Мириам. Сэм налил ей остатки эля. Это был крепкий напиток – ее лицо раскраснелось, а дыхание участилось. Я поднес шиллинг к ее лицу. Она уставилась на него, как кошка на мышку.
– Я бы предпочел, чтобы мистер Громвель не узнал, о чем мы говорили.
Она яростно затрясла головой:
– Я не скажу, клянусь. Он такой вспыльчивый, сэр. Он готов побить служанку, едва взглянув на нее. Представьте, вчера он ударил человека, который ему прислуживает, выбил ему зуб. А все из-за того, что был не в духе, потому что рука болит и из-за этой бешеной собаки, так он…
– Что? – резко сказал я.
От резкого тона она сама сжалась, как собака.
Я смягчил голос:
– Мириам, у меня случайно получилось так громко. Так что за собака? Расскажи мне.
– Укусила его за руку. Прокусила до кости, как сказал его слуга. И кровь текла, как из резаного поросенка.
– Когда это было?
– Позавчера. Мистер Громвель боялся, что собака бешеная и он сам взбесится и будет бегать по улицам с пеной изо рта. – Она поежилась, испытывая видимое удовольствие. – Будет выкрикивать ругательства уважаемым людям и кусать их, и те тоже станут бешеными… – Удовольствие сошло с лица Мириам. – Но он пока еще не стал бешеным. Может, и собака-то бешеной не была. Может, просто его возненавидела.
Благоразумие лучше бессмысленного самоотречения, решил я, для всеобщего блага, а не только моего.
Поэтому на всякий случай я зашел в аптеку на Флит-стрит и принял умеренную, тщательно рассчитанную дозу лауданума. Сэм косо на меня посмотрел, или мне так показалось. Я обругал его, велев держать свои взгляды и мысли при себе, и вышел из лавки, полный праведного негодования.
Я отыскал Уильямсона в Мидл-Темпл. Он обедал с мистером Робартсом, человеком, с которым нередко встречался по частным делам. Он извинился перед хозяином и вышел в коридор.
Уильямсон подвел меня к глубокой оконной нише, где мы могли разговаривать так, чтобы нас не услышали и не увидели. Мне кажется, мой отчет был вполне вменяем. Я рассчитал дозу с большой осторожностью: я верил, что в умеренном количестве аптекарское снадобье обостряло мои умственные способности и притупляло боль до уровня, когда она была почти выносима.
– Сэр, сегодня утром я вспомнил два факта, которые ускользнули из моей памяти. Во-первых, имя Громвеля – Люциус. Во-вторых, Челлинг сказал мне, что один из его одноклассников – камергер королевской спальни. Наверняка это Лимбери.
Уильямсон нахмурился:
– И что?
– Мы полагали, что буква «Л» под стихотворением, обращенным к Селии, означает Лимбери. Но, возможно, это первая буква имени Люциус. А два человека, которые учились в одной школе, вполне могут иметь схожий почерк. В случае с Громвелем и Лимбери это так и есть – я только что проверил. И еще сегодня я узнал, что Громвеля укусила в руку собака, что может его связывать с раненым псом у дома мертвой служанки в Ламбете. Собака с колотой раной в боку.
– Что вы