– Сэр? Мой господин хочет с вами поговорить.
Громвель сделал шаг в сторону.
– Что ты думаешь о нашей пленнице?
Кислая Мина появился рядом.
– Маленькая костлявая штучка, сэр.
– Она может доставить тебе удовольствие? Она симпатичная, на твой взгляд?
Слуга ухмыльнулся:
– Вполне, сэр. Если бы захотела.
– А если не захочет?
– Все равно вполне. Даже если бы не захотела.
Громвель рассмеялся:
– Краденое яблочко слаще своего. – Он снова повернулся к Кэт. – Я скоро вернусь. Подумай о том, что я сказал. Расскажешь правду и увидишь, что я могу быть добр. Ричард присмотрит за тобой, пока меня не будет.
– Заткнуть ей рот кляпом?
– Попозже. Я не закончил ее допрашивать. Если останешься в дверях, она никуда не денется, попадет к тебе в руки. А если станет кричать, кто ее услышит в этой части дома, кроме нас?
Громвель ушел. Кэт слышала его шаги на голых досках пола. Кислая Мина встал в дверях.
Издалека доносились голоса, один женский. Вероятно, леди Лимбери или, возможно, ее служанки. Сэр Филип тоже должен быть там.
Было слышно, как в ярде или двух от нее кто-то тяжело дышал, и еще какое-то шуршание и скрип.
Должно быть, они находились на верхнем этаже одного из высоких зданий на мосту. Ее толкали и тянули по нескольким пролетам лестницы по пути сюда. Она спотыкалась и упала два раза, поскольку ничего не видела. Наверху они шли по голым доскам. Как далеко? Десять ярдов? Больше чем одна комната, скорее всего, – звук изменился. Потом ее затолкали в уборную, и она упала на колени.
– Посмотри на меня, – прошептал Кислая Мина. – Ты, пронырливая потаскушка.
Она глянула на него из-под ресниц. Он смотрел на нее и рукоблудничал, не столько из удовольствия от самого действа, сколько из удовольствия видеть лицо Кэт, когда он это делал.
Она закрыла глаза и постаралась отвлечься. Кислая Мина был лакеем Лимбери. Утром его не было в Пожарном суде. Возможно, он остался в доме Лимбери и понял, что его хозяйка собирается отправиться к отцу.
Ритмичные шорохи в дверном проеме продолжались, едва слышные из-за грохота воды внизу. Кислая Мина, должно быть, предупредил хозяина о планах хозяйки, поэтому Лимбери с Громвелем удалось настичь экипаж до того, как он пересек мост.
– О, ты шлюха! – Шепот был тихим и невнятным. – О, ты грязная шлюха…
Правда заключалась в том, что ждать помощи было неоткуда. Никто не знал, что она здесь. Даже если бы Марвуд узнал, что она села в карету с леди Лимбери, он бы подумал, что она по-прежнему там или что она вышла и направилась в Савой или, возможно, на Генриетта-стрит.
Если кто и мог помочь Кэт, так это она сама.
– Смотри на меня, – сказал Кислая Мина. – Смотри на меня.
Она плюнула в ту сторону, откуда доносился шепот.
Глава 43
Как посмели они оставить ее в таком положении, даже без забот служанки, да еще посреди такой убогости?
Филип и Громвель шептались за дверью, на лестничной площадке. Джемайма позвала Мэри, но никто не пришел. Она была сердита, несчастна и напугана – одновременно. Только гордость не давала ей расплакаться.
Наконец дверь отворилась, и вошел Филип. Она слышала тяжелые шаги Громвеля, который спускался вниз.
– Зачем вы привели меня сюда? – требовательно спросила Джемайма.
– Я вам говорил, – сказал Филип спокойно, словно они разговаривали за обедом у себя на Пэлл-Мэлл. – Отдохнуть и освежиться.
– Но это очень странное место. Здесь так грязно и старомодно. – Вдруг ей стало трудно дышать. Они замыслили ее убить? – Почему я здесь?
Он отвернулся и уставился через окно на реку.
– Мы должны заботиться о вас, мадам, – сказал он. – Вы были обескуражены, утомлены сегодня утром. Сами не знали, что делали и что говорили. А потом внезапно помчались к отцу, не сказав ни слова. Может, у вас лихорадка?
Джемайма боялась не столько Филипа – он все же был ее мужем, заинтересованным в ее существовании, – а Люциуса Громвеля. Она поняла, что всегда недооценивала его, высмеивая его старомодные костюмы и вычурные манеры. Он ей не нравился потому, что нравился Филипу. Но Громвель, несмотря на свои недостатки, был внушителен. Это он привел их сюда, и, похоже, это он всем заправлял.
– Где он? – спросила она. – Ваш приятель. – Ей претило произносить вслух его имя.
– Пошел разбираться с Халом и каретой. Скоро будет.
Воздух был промозглым и прохладным. Она огляделась. Ее привели в длинную, низкую комнату, чуть ли не галерею на верхнем этаже здания. За ней была еще одна комната, но дверь туда была закрыта. Они увели девушку куда-то туда. Сначала Громвель ее караулил, потом Ричард.
Стены были отделаны панелями темного дерева, расколотыми и треснувшими, а со стороны реки серыми от плесени. Штукатурка осыпалась с провисающего потолка, украшенного старомодной лепниной в виде роз и лент со следами копоти от свечей. Из одного угла веяло сыростью. Тут был высокий резной камин, но очаг был забит сажей и пеплом. Вся меблировка состояла из трех стульев, топорно сделанного буфета и скамьи с высокой спинкой, на которой она сидела.
– Мне холодно, – жалобно сказала она.
Филип кивнул в сторону второй комнаты:
– Там прочищен дымоход и огонь разведен. Но надо чуть подождать. Он немного дымит.
– Я не хочу видеть их. Ричарда и Громвеля.
– Значит, не увидите. Разве что мимоходом.
– Я хочу в Сайр, – сказала она, пытаясь придать голосу ноту властности. – Я хочу видеть отца. Велите подать экипаж.
– Сейчас это невозможно. – Он говорил терпеливо, как с ребенком. – Вы знаете это. На мосту никакого движения. Мы поедем туда позже, если пожелаете, если король разрешит мне взять отпуск. Возможно, в конце недели.
– Куда Мэри запропастилась? Она нужна мне.
– Она скоро вернется. Я послал ее купить еды и вина. Лавки на мосту опустошили, поэтому ей понадобится какое-то время. В любом случае я должен с вами сначала поговорить.
Филип сел на скамью рядом и взял ее руку, которая лежала на коленях. Она позволила ему это, безразличная, как мертвая рыба. Она отвернула голову и уставилась через окно на реку, позволив глазам пересечь гладь воды в сторону обуглившегося обрубка башни Святого Павла.
– Вы должны меня простить, милая, – сказал он низким ласковым голосом. – Я разговаривал с вами непростительно грубо после Пожарного суда. Я был в такой ярости, что не понимал, что говорю. Я никогда себя не прощу.
– Вы были жестоки, сэр, – сказала она, едва сдерживая слезы. – Вы оскорбили меня перед слугами, перед