Маргарет ухаживала за мной, когда я позволял, а Сэм расхаживал по дому с хозяйским видом. Он смотрел на себя как на героя событий на Лондонском мосту на том основании, что он спас Кэт и меня и вернул нас в безопасное место.
Мое терпение лопнуло в четверг. И я ему прямо сказал, что единственное, что он сделал, – это потратил чужие деньги в пивной на мосту и еще больше денег в таверне у пристани Биллингсгейт и привез меня домой в наемном экипаже.
К этому времени я взбунтовался против тирании Маргарет и спустился в гостиную. В качестве компромисса на голове у меня была бархатная шапочка, одет я был в халат, а на ногах тапочки. Я также позволил Маргарет укутать меня в одеяла. Но я хотя бы больше не лежал в постели. Лауданум усмирял боль, хотя и вызывал запоры и дурные сны. Но все же оно того стоило – по крайней мере, в данное время.
Я послал Сэма в Уайтхолл с письмом мистеру Уильямсону. В письме был краткий отчет, состоящий исключительно из фактов о том, что произошло как в Пожарном суде, так и на Лондонском мосту. Правда кое-какие факты были опущены, в особенности те, что касались Кэт. Ответа я не получил.
Я также велел Сэму сходить на Генриетта-стрит и справиться о Кэт. Хэксби сказал, что она у себя в спальне и Сэм не может ее повидать. По словам Хэксби, она почти не пострадала, не считая порезов и ушибов, но не благодаря мне, поскольку это я без всяких причин подверг ее опасности, которая чуть не стоила ей жизни.
– Крепкая, как старый сапог, – сказал Сэм, когда пересказывал мне разговор. – Попомните мои слова, сэр, она переживет многих из нас.
Он также сообщил мне новости: что служанка леди Лимбери, та, что я видел вчера в Пожарном суде, сошла с ума на Лондонском мосту и убила Громвеля ударом бутылки по голове и что Лимбери заколол ее шпагой прежде, чем она могла наброситься на него и его жену. Он также слышал, что леди Лимбери страдает от боли, поэтому вполне возможно, что служанка напала на нее тоже.
Я прокрутил эти сведения в голове. Из того, что я видел вчера в Пожарном суде, можно было заключить, что служанка леди Лимбери была предана своей хозяйке до такой степени, что была готова навлечь на себя гнев хозяина, пытаясь прийти ей на помощь. С какой стати ей нападать на хозяйку? Скорее всего, служанка пыталась защитить ее от Громвеля и Лимбери.
Хотя это уже не имело значения. Мертвые не могут себя защитить. Кроме того, слово джентльмена весит больше на весах судьи, чем слово служанки.
Больше никаких дурных снов, дал я себе обещание рано утром в пятницу. Больше никакого лауданума, невзирая на боль от ожогов и ушибов.
Я проснулся и лежал в темноте. Было слышно, как кукарекали петухи на навозных лондонских кучах, а потом неутомимо чирикали птицы. Я отодвинул полог кровати и смотрел, как свет, грязно-серый, как река в пасмурный день, возвращался в мою спальню. Я повторял себе снова и снова, что смогу вынести боль, если захочу.
Постепенно меня окружили звуки просыпающегося Савоя. Я слышал, как Маргарет прошла по холлу, как брякнул засов на двери, выходящей во двор. Потом снова уснул. Никаких снов, слава богу, мне не снилось, или я их забыл.
Когда я проснулся, было уже совсем светло. Я лежал, наслаждаясь отсутствием боли еще и потому, что знал, что это ненадолго. Впервые за несколько дней, если не недель, я был в ладу с собой. Голова была не забита ничем. Возможно, поэтому опять два слова медленно проплыли в сознании, словно листья в ручье, как тогда, во вторник.
«Каинова печать».
Слова моего отца, когда я видел его в последний раз, во время нашего последнего разговора. Все возвращалось туда, в тот день, когда он пошел в Клиффордс-инн и потом вечером все болтал и болтал о том, что он видел, пока вконец не утомил меня своим детским вздором, и, возможно, мне даже стало стыдно, что у меня такой отец. Если отец смотрел на меня с небес, возможно, и ему было стыдно, что у него такой сын.
Я свесил ноги с кровати, не обращая внимания на приступы боли, и отыскал халат и тапочки. Взял отцовскую Библию с прикроватного столика и медленно спустился вниз, останавливаясь на каждой ступеньке.
Сэм и Маргарет спорили о чем-то на кухне. Я прошел в гостиную.
В углу стоял старый шкаф. Коробка без крышки, в которой хранились пожитки отца, стояла на верхней полке. Я снял ее с полки и поставил на стол рядом с Библией. Потом сел в кресло и стал перебирать содержимое. Мои движения были медленными и неловкими. Теперь у меня были перевязаны обе руки.
Вот и все, что осталось от целой жизни. Литеры, старый складной нож и клочок бумаги, который выглядел меньше и более потрепанным, чем раньше. Как и Библия. Я взял книгу и открыл ее на последней странице, где хранились волосы моей матери, прикрепленные к обложке. Я раскрыл Библию на первой странице.
«В начале сотворил Бог небо и землю».
Книга Бытия, глава первая, стих первый. Отец читал Библию каждый день своей жизни, за исключением последних недель, когда он потерял способность расшифровывать черные значки на бумаге, уж не говоря о том, чтобы понять их смыл. Но даже тогда он держал раскрытую книгу на коленях и автоматически переворачивал страницы, как папист перебирает четки. Он знал свою Библию так же хорошо, как мужчина знает тело своей возлюбленной. Притрагиваясь к ней, он находил успокоение.
Книга Бытия, глава четвертая. Каин убивает своего брата Авеля. Бог изгоняет его с земли и делает скитальцем. Это наказание Каина за убийство брата. Бог запрещает всякому сократить наказание, убив его и тем даровав более легкую участь скорой смерти.
«И сделал Господь Каину знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его».
«Да, – подумал я, – наконец-то я понял, что имел в виду отец». И знание потрясло меня. Я закрыл книгу, подошел к двери и позвал Сэма.
Мы с Сэмом предприняли еще одну мучительную поездку в тряском наемном экипаже. В сумраке кареты он стоически хранил молчание, только смотрел на меня с укоризной, и это было выразительнее слов. Мне следовало лежать в постели, чтобы Маргарет кудахтала надо мной,