Чем дольше я осматривал квартиру, тем сильнее меня тревожил царивший здесь хаос. Либо Епископ очень спешил, либо поленился убрать следы своего визита. Есть и другое объяснение: таким образом он хотел предупредить меня, а также любого другого посланника Кларендона или его величества, что он неуязвим и поэтому ему вовсе незачем скрывать, что он сюда приходил.
С крюка на двери, ведущей в кабинет, свисала большая кожаная сумка. Она была пуста. Тут мне пришло в голову, что Кэт, по всей вероятности, является наследницей своего кузена – во всяком случае, с точки зрения морали, а если Олдерли не оставил завещания, то и по закону.
Где бы ни была Кэт и какая бы опасность ей ни грозила, рано или поздно ей понадобятся деньги. Я побросал в сумку мелкие легкие предметы, которые можно продать: набор французских серебряных вилок с тремя зубцами, банку мускатного ореха, два ажурных кружевных воротника, настольные часы, новые карманные часы в золотом корпусе, стрелки которых остановились на пяти минутах пятого. Чиффинч не одобрил бы моих действий, однако ему о них знать необязательно.
Еще я положил в сумку миниатюрный портрет женщины, одетой по моде прежних лет, но как две капли воды похожей на Кэтрин Ловетт. Может быть, Кэт будет рада напоминанию и о месте, изображенном на картине, и об этой женщине. Да, глаза разрезаны, но умелый художник наверняка сумеет исправить этот изъян.
В спальне я встал на колени и заглянул под украшенную резьбой и завешенную богатым пологом кровать, но там я обнаружил лишь паутину да ночной горшок. Я хотел его отодвинуть, но оказалось, что горшок переполнен. Я торопливо отдернул руку, чтобы избежать хлынувшего потока мочи.
Вставая, я наступил каблуком на что-то, валявшееся на полу. Раздался треск дерева. Я опустил взгляд. У подножия кровати лежала скомканная шаль. Отдернув ее, я увидел маленькую серебряную шкатулку. Я поднял ее. Крышка свисала набок, держась на одной-единственной петле. И виной тому мой каблук. А впрочем, до меня кто-то уже взломал замок при помощи либо ножа, либо резца.
Всего час или два назад Кларендон описывал точно такую шкатулку: «В длину дюймов восемь, не больше, в высоту – два, в ширину – четыре. Из твердой древесины, но покрыта серебром».
Серебро сильно потускнело. Лизнув указательный палец, я потер металл. Проступил витиеватый узор со множеством завитушек и арабесок. Я уже видел подобный рисунок. Ключ на кольце Олдерли украшен точно таким же.
Достав этот ключ из кармана, я вставил его в замочную скважину и повернул. Несмотря на повреждения, механизм работал, но до конца ключ не проворачивался.
Подозрения Кларендона подтвердились: шкатулку украл Олдерли. И теперь я был почти уверен, что Епископ нашел ее. А это значит, что содержимое шкатулки, по всей вероятности, в руках герцога Бекингема.
Глава 23
Сегодня была среда. Я не докладывал Чиффинчу о результатах своей работы уже почти двое суток и понимал, что дольше откладывать встречу с начальником нельзя.
Выйдя с Фэрроу-лейн, я взял наемный экипаж до Уайтхолла. Но судьбе было угодно, чтобы Чиффинча на месте не оказалось: вчера днем он уехал в свою резиденцию неподалеку от Виндзора и до сих пор не вернулся, хотя мне сказали, что его ждут обратно через час-другой.
Уже несколько дней подряд сплошные хлопоты и тревоги – и вдруг неожиданный перерыв, вынужденное бездействие. Мне отчаянно хотелось чем-нибудь себя занять, но я понятия не имел, чем именно. Мне вдруг вспомнилась певчая птица, которую когда-то держала в клетке моя матушка. С приближением зимы, когда ночи становились все длиннее, птица переставала петь и отчаянно стремилась улететь от холодов. Вместо того чтобы щебетать, как обычно, она бестолково металась туда-сюда, врезаясь в прутья клетки.
Я случайно встретил одного сослуживца, секретаря господина Уильямсона, и тот пригласил меня в таверну на Кинг-стрит выпить по бокалу вина. Если верить его рассказам, во время моего отсутствия несчастья обрушивались на «Газетт» одно за другим. Причин тому было множество: небрежно отредактированный номер, дурное настроение господина Уильямсона и трудности с распространением, которые так и не разрешили.
Затем я снова отправился в покои Чиффинча, но он так и не вернулся. Тогда я решил проведать Хэксби в тюрьме Скотленд-Ярда.
Там опять дежурил круглолицый сержант.
– Доброго вам здоровья, сэр.
При моем появлении он встал со стула и расплылся в широкой улыбке, вызванной не столько радостью встречи, сколько воспоминаниями о моей вчерашней щедрости.
– Как поживает господин Хэксби? – осведомился я.
– Справедливости ради скажу, хлопот джентльмен не доставляет. Однако его аппетит оставляет желать лучшего. – Тюремщик поджал влажные губы. – Вот уж не пойму, что ему не так. Уж я позаботился о том, чтобы ему предложили самые восхитительные яства, и деньги, чтобы расплатиться, вы ему выдали. А он на еду даже не глядит.
– Но чем-то же он питается?
– Мышь и та больше съедает. К пище он почти не притрагивается, только воду изредка пьет.
– Вы у него спрашивали, в чем дело?
Круглолицый сержант посмотрел на меня так, будто вопрос оскорбил его до глубины души.
– Ну разумеется, сэр. Я бы об отце родном так не заботился, как о нем.
Меня его слова не слишком обнадежили.
– Господин Хэксби сказал, почему отказывается от еды?
Тюремщик покачал головой:
– Ни слова. Ни звука.
– Отведите меня к нему.
Сержант быстро шагал по коридору впереди меня, звеня ключами, будто прокаженный колокольчиком. По пути я видел других несчастных, вверенных попечению этого человека. Двое окликнули меня – один просил денег, другой хотел, чтобы я передал его друзьям письмо.
Тюремщик отпер дверь камеры Хэксби и отошел в сторону, пропуская меня вперед. Внутри было еще сумрачнее, чем в прошлый раз. Крошечное окошко располагалось под самым потолком. Оно хотя бы было застеклено, однако эти ромбики из старого зеленого стекла только искажали свет. Толстые металлические прутья делили окно на три вертикальные части. В холодном воздухе ощущалась сырость.
Хэксби лежал на койке, отвернувшись к стене и поджав ноги. Он был полностью одет. Старик никак не дал понять, что заметил наше появление.
Сержант кашлянул, отчего в груди у него что-то булькнуло.
– Ну, я пойду, сэр. – Вдруг в его голосе зазвучало сомнение. Тюремщик устремил взгляд на заключенного. –