Я не выдержала и обняла его, чувствуя, как тонок и хрупок старик под грубым сукном фрака. Он пах нафталином, старой кожей книжных переплетов и верностью — самым редким и стойким ароматом в мире, который не выветривается годами.
— Никто больше не прогонит тебя, Гораций. Обещаю. Это поместье снова станет домом. Нашим домом.
— Спасибо, моя милая девочка, — он достал платок и промокнул глаза. — Уж не чаял свидеться с тобой. Ты ж мне как доченька была.
— А ты мне — как второй папа, — я смахнула со щек побежавшие по ним слезинки, не стыдясь их. — После того как отец умер… без тебя я бы совсем одна осталась.
— Помнишь, как я тебя на лошадь впервые посадил? А ты ревела от страха, а потом смеялась, и кричала: «Еще, дядя ГОра, еще!».
— Конечно, помню. Такое не забывается никогда.
— Вот радость-то на старости лет! А уж думал, так и буду свой век коротать тут, с пауками. Помру и стану привидением расхаживать, чужаков отпугивать. — Гораций широко улыбнулся, и его морщинистое лицо преобразилось, озаренное изнутри этим светом. — Ну, значит, будем наводить порядки, миледи? Старый дворецкий еще кое-что помнит. И знает все секреты вашего батюшки. Работы, конечно, будет невпроворот, — он оглядел запыленный холл, — но по чуть-чуть да вместе, как говорил ваш папенька…
— … все и сладится, — закончили мы хором и рассмеялись.
Глава 13
Укус
Гораций отвел нас в свою «каморку» — бывшую комнату для гостей на первом этаже, которую содержал в идеальной, практически музейной чистоте. Здесь пахло воском, сушеными травами и стариной, но не мертвой, а бережно хранимой.
На столе, застеленном скромной, но чистой скатертью, стоял дымящийся жестяной чайник. Мужчина с церемонной медлительностью разлил нам чай по фамильным фарфоровым чашкам с гербом Дэй — уцелевшим и недоставшимся кредиторам, видимо, только чудом и его самоотверженными стараниями.
— Расскажи, Гораций, — попросила я, согревая ладони о горячий фарфор. — Про отца. Про… него, про Джардара. Я хочу знать все. Даже самое горькое.
Гораций тяжело вздохнул, и его взгляд унесся куда-то за пыльные окна, в прошлое.
— Батюшка ваш, миледи, с самого начала все про него понимал. Этот дракон… он ведь, простите, пустышка, позолоченная дутая погремушка. Кроме титула, наглой харизмы и красивой внешности у него ничего и не было. Род разорился, замок заложен по самую крышу, долги… а ему ведь шиковать охота. Жить на широкую ногу, да чтобы все дивились и ахали, завидуя.
Как верно. Я кивнула с горечью, понимая, что все правда. Вот только пораньше мне бы все это понять.
— Вот и высмотрел дракодраф тот бессовестный себе невесту богатую, да провинциальную, чтобы сразить наповал блеском фальшивым и манерами, — продолжил старик. — Столичные-то фифы не простушки, мигом через маменек-тетушек справки наведут о финансовом положении ухажера, да погонят того прочь, коли вызнают, что он охотник за приданым. Разве дурнушка какая с таким закрутила бы. Да ведь такая ему не нужна была, ему красотку подавай. А вы тогда цвели, юная, красивая, и на столичных женихов смотреть не хотели. А он — яркий, опасный, дракон. Обуял вас, миледи, чарами-то своими. А может, и без приворота не обошлось, кто знает, кто ведает.
Мужчина покачал головой.
— История старая, как мир. Соблазнил вас, а потом явился к батюшке, о брачном договоре говорить. И такие условия заломил… отец ваш за голову схватился. «Разорителем» его звал, в глаза говорил. «Ты мою дочь на паутине долгов держать будешь!» — кричал. Но…
Гораций посмотрел на меня с безмерной жалостью, от которой сжалось сердце.
— Вы же надышаться на жениха не могли. Ходили, светились, как солнышко летнее. А батюшка ваш вас любил больше жизни. Ради вашего счастья, или того, что вы за счастье наивно и через обман драконий принимали, на все согласился. Подписал кабальный договор. Обязался ежегодно платить тому дракону огромное содержание. С того и началось наше разорение. Де Рагдар этот как паук, каплю за каплей высасывал из нас соки. Да все больше требовал. С каждым днем аппетиты его росли. А мы все беднели.
Я слушала, и во рту стоял горький привкус яда. Так вот как все было. Мной не восхищались. Мной — торговались. Мой отец платил, чтобы его дочь была «счастлива» с аферистом.
— Мерзавец! — прошипела так, что даже Кир, ковырявший ложкой в варенье, вздрогнул и уронил ее. — Ничтожный, жалкий мерзавец! Он выгнал меня, Гораций, — выдохнула, чувствуя, как слезы гнева, жгучие и соленые, подступили к глазам, но я не позволила им пролиться. — Привел в дом новую, молодую и богатую. Обвинил в бесплодии, его новая жена уже в положении. Отобрал все, даже мамины серьги. Вышвырнул меня, как ветошь.
Гораций молча кивнул, его морщинистое лицо выражало не удивление, а горькое подтверждение.
— Ничего, миледи. Правда, она как масло в воде, всегда наверх всплывает. Или как грязь на болоте после дождя. И шикарные кареты иногда в лужах вязнут.
— Теперь мы будем жить здесь, — заявила я, с силой поставив чашку на стол — так что она громко звякнула, бросая вызов тишине. — Все приведем в порядок. Начнем с этого дома. Потом займемся счетами. И я найду способ вернуть все, что он у нас украл. Все! Все до последней золотой запонки. Клянусь памятью отца!
Я посмотрела на Горация, на Кира, на запыленные стены родного дома. Это было не просто запустение. Это было поле битвы. И я была готова на нем выстоять!
Следующее утро мы с Киром начали с осмотра владений. Вернее, с того, что от них осталось. Солнце припекало уже по-настоящему, немилосердно выжигая следы ночной прохлады, и даже пыль на заросшей, едва угадывающейся тропинке, ведущей к полям, казалась уставшей и сонной.
Я шла, рассказывая брату об отце. Не о том сломленном банкроте, каким его знал Кир, а о молодом бароне с горящими глазами, который сам водил дружбу с шахтерами. Знал всех работников по именам и мог «залпом», с ветром в волосах, проскакать на своем вороном жеребце вдоль всех наследственных угодий, здороваясь с каждым колоском.
— Он говорил, что земля не терпит лжи, — вспоминала я, с грустью глядя на заросшее бурьяном поле. — Скажешь ей неправду — и урожая не видать. Она все чувствует.
— А дракону он правду говорил? — спросил Кир, с интересом разглядывая пролетавшего мимо кузнечика.
— Говорил. Только драконы, видимо,