— Я ненормальная.
— Это я знаю. Но все равно. Ты хоть думала, от кого?
Я смотрела на море. Волны набегали и отступали. Чайки сидели на сваях. Где-то далеко гудел корабль.
— Думала, — сказала я наконец.
— И?
— Есть один вариант. Но он… неправильный.
— Неправильный в каком смысле?
Я не ответила. Катя не настаивала — она умела чувствовать, когда я готова говорить, а когда нет. Мы просто сидели, пили кофе и смотрели на море. Ветер стих, тучи разошлись, и на воду упал бледный февральский свет. Это было красиво. Почти весеннее. Я почти поверила, что все хорошо.
Потом Катя сказала:
— А ты знаешь, я видела вчера странного мужика у твоей мастерской.
Я повернулась к ней. Сердце сделало то, что не просили — ускорилось, сжалось, ухнуло вниз.
— Странного? В каком смысле?
— Ну, стоял напротив, смотрел на окна. Долго стоял. Я из кофейни вышла мусор вынести, а он стоит. Я подумала, может, клиент, но потом он ушел. Не заходил.
— Как он выглядел?
— Не разглядела. Темно было. Высокий, в темной куртке. Больше ничего.
Я сжала стакан с кофе так сильно, что крышка с треском провалилась внутрь.
— Роза? — Катя наклонилась, заглядывая мне в лицо. — Ты чего?
— Ничего. Просто… ничего.
— Ты побледнела. Ты знаешь, кто это?
— Нет. — Я встала, допила кофе одним глотком, обжигая горло. — Мне нужно в мастерскую.
— Сейчас? Мы же только пришли.
— Нужно. Кать, извини. Я перезвоню.
Я пошла быстрым шагом, почти бегом. Катя что-то кричала вслед, но я не слышала. В ушах шумело. Сердце колотилось где-то в горле. Высокий, в темной куртке. Стоял напротив мастерской. Смотрел на окна.
Я знала, кто это мог быть. Не хотела знать, но знала. Потому что вариантов было немного. Потому что тот, кто прислал мимозу на восьмое марта, не исчез. Потому что тот, кто прислал пионы на день рождения, не отступил. Он был здесь. Он смотрел на мою мастерскую. Он ждал.
Я свернула за угол, вышла на свою улицу. Мастерская была в конце квартала, между пекарней и магазином разливного пива. Я остановилась в нескольких метрах, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось, но не от бега. От страха.
Все было как обычно. Пекарня работала, пахло хлебом. Магазин пива еще не открылся — для него было рано. Фонари горели тусклым желтым светом. И на пороге моей мастерской стоял букет.
Я замерла.
Он стоял прямо у двери, прислоненный к косяку. Маленький, почти игрушечный. Крафтовая бумага, бечевка. И желтые пушистые шарики.
Мимоза.
Снова мимоза.
Я подошла ближе, оглядываясь по сторонам. Улица была пуста. Только ветер гонял по асфальту бумажки, да из пекарни доносился приглушенный голос продавщицы, разговаривающей по телефону.
Я наклонилась и взяла букет. Пальцы дрожали, бумага шуршала. Я знала, что внутри будет открытка. Или что-то еще. Я знала, потому что в прошлый раз была только открытка, и я ответила «спасибо». Теперь, наверное, будет что-то большее.
Я зашла в мастерскую, заперла дверь изнутри и прислонилась к ней спиной. Темно. Пахнет сухими цветами и землей. Я не включала свет, не снимала куртку, не снимала перчатки. Я просто стояла, сжимая в руках букет, и пыталась унять дрожь.
Он был здесь. Он стоял у моей двери. Он оставил цветы. Может быть, он все еще где-то рядом, смотрит на окна, ждет, когда я выйду.
Я подошла к окну, выглянула из-за шторы. Улица пуста. Только фонари, только мокрый асфальт, только ветер. Никого.
Я включила свет. Глазам стало больно после темноты, но я не стала ждать, пока они привыкнут. Я поставила букет на прилавок, сняла перчатки и начала разворачивать бумагу.
Под крафтом был конверт. Не такой, как в прошлый раз — не белый, а коричневый, из плотной бумаги, без подписи. Я открыла его дрожащими пальцами. Внутри была фотография.
Я вытащила ее и посмотрела.
Это был снимок из прошлой жизни. Я узнала его сразу — день рождения свекрови, два года назад. Мы сидели за большим столом в доме родителей Игоря, все в сборе, все нарядные, все улыбающиеся. Я помнила этот день: мы с матерью Игоря украшали дом, я испекла торт, Игорь подарил ей серебряное колье, и она плакала от счастья.
На фотографии была я. Я смеялась, запрокинув голову, волосы рассыпались по плечам, глаза сияли. Я держала в руках бокал с шампанским, и на щеке у меня было пятно муки — видимо, я так и не отмылась после торта. Я была счастливой. По-настоящему. В тот момент, когда щелкнул затвор, я была счастлива.
А на заднем плане, едва попадая в кадр, стоял он.
Алексей.
Он стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. Не на кого-то, не в камеру, не в пространство. На меня.
И этот взгляд.
Я смотрела на фотографию и не могла оторваться. Этот взгляд — я никогда не видела такого взгляда. Не на себя, не на кого-то другого. В нем было что-то, что невозможно описать словами. Нежность? Тоска? Любовь? Все вместе и что-то еще, чему у меня нет названия.
Он смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел. Игорь смотрел на меня с собственнической гордостью: «Это моя, я ее выбрал, я ею владею». Друзья смотрели с вежливым интересом. Родители — с одобрением или неодобрением. Катя — с заботой. Но так — чтобы в глазах было что-то бесконечное, что-то, что не имеет границ и не требует ответа — так на меня никто не смотрел.
Я перевернула фотографию. На обратной стороне был написан год и месяц — «май, 2022». И больше ничего. Ни подписи, ни объяснения.
Я смотрела на эту дату и не могла дышать. Май, 2022. Это было за полгода до того, как я узнала об измене Игоря. За полгода до того, как мой мир рухнул. В тот день я была счастлива, я смеялась, я держала в руках бокал с шампанским и не знала, что мой муж уже тогда был с другой. Что он уже писал ей «люблю, скучаю». Что он уже планировал с ней отпуск на Мальдивах.
А Алексей стоял в дверях и смотрел на меня так, как будто я была единственным светом в его мире.
Почему он не сказал? Почему не подошел? Почему смотрел с расстояния, как на звезду, до которой невозможно дотянуться?
Я положила фотографию на прилавок и села на стул. Ноги не держали. Руки