— А вы знаете, — сказала вдруг Анна Петровна, — я ведь всегда знала.
— Что знали? — спросила я.
— Что ты останешься в нашей семье. — Она смотрела на меня, и в ее глазах была такая любовь, что у меня перехватило дыхание. — Я всегда это чувствовала. Что ты наша. Что ты будешь с нами. Я просто ошиблась, с каким сыном.
Я замерла. Алексей тоже. Анна Петровна продолжала, не глядя на нас, перебирая край скатерти.
— Я думала, что ты с Игорем. Я радовалась, что он нашел такую девушку. Думала, что он остепенится, станет лучше. Но он не стал. А ты… ты была слишком хороша для него. Я знала это. И боялась, что ты уйдешь совсем. Из нашей жизни. Навсегда.
— Я боялась того же, — сказала я тихо.
— А потом Леша пришел ко мне и сказал. Сказал, что любит тебя. Что всегда любил. Я сначала испугалась. Подумала, что это неправильно. Что брат… что нельзя. А потом подумала: почему нельзя? Почему нельзя любить? Почему нельзя быть с тем, кто тебя любит по-настоящему?
Она подняла глаза, посмотрела на Алексея.
— Ты ждал семь лет, — сказала она. — Семь лет ты смотрел на нее, а она даже не знала. Семь лет ты молчал, потому что она была женой твоего брата. Семь лет ты хранил в себе эту любовь. И ты не сломался. Ты не возненавидел. Ты просто ждал.
— Я не мог перестать, — сказал Алексей. — Даже когда хотел.
— Слава богу, что не смог, — сказала Анна Петровна. — Слава богу, что ты нашел ее. Что ты привел ее домой.
Она встала, подошла к нам. Обняла сначала Алексея, потом меня. Прижала к себе, как детей.
— Вы теперь мои, — сказала она. — Оба. И я никому вас не отдам.
Я плакала. Я не могла остановиться. Слезы текли по щекам, капали на скатерть, на мои руки, на ее плечо. Но это были не слезы боли. Это были слезы освобождения. От прошлого. От страха. От одиночества.
После обеда мы пошли в сад. Анна Петровна показала мне, что изменилось за год: новые розы, которые она посадила осенью, молодые яблони, которые должны были зацвести этим летом, место, где она планировала разбить клумбу с пионами.
— Помнишь, мы хотели посадить пионы в тот год? — спросила она. — Когда ты ушла, я так и не решилась. Думала, что посажу, а ты не увидишь.
— Посадим теперь, — сказала я. — Вместе.
— Вместе, — улыбнулась она. — Это хорошо.
Алексей ходил за нами, иногда вставляя замечания о том, как лучше организовать пространство, какие растения сочетаются друг с другом, где лучше сделать дорожки. Анна Петровна слушала его с удивлением.
— Ты разбираешься в садоводстве? — спросила она.
— Я архитектор, — сказал он. — Сад — это тоже архитектура. Только живая.
— И ты этому научился?
— Я научился этому, когда понял, что Роза любит цветы, — сказал он. — Я хотел понимать, что она любит. Почему.
Я посмотрела на него. Он стоял в свете весеннего солнца, серьезный, сосредоточенный, и говорил о том, как важно, чтобы дорожки в саду не пересекались под острым углом, потому что это создает напряжение. И я поняла, что он строил не просто сады. Он строил пространство, в котором мне будет хорошо. Все эти годы. Каждый чертеж, каждый эскиз, каждая бессонная ночь — все это было для меня.
— Леша, — сказала Анна Петровна. — Ты хороший. Ты всегда был хорошим. Просто я не всегда это видела. Прости меня.
— Не за что, мама, — он обнял ее. — Я сам не всегда это видел.
Мы ходили по саду до вечера. Анна Петровна показывала мне каждое дерево, каждый куст, каждую клумбу. Я слушала, и мне казалось, что я возвращаюсь в ту жизнь, которую потеряла. Но не в ту, где была женой Игоря. В другую. Ту, где я была частью этой семьи. По-настоящему. Не по обязанности, а по любви.
К вечеру мы вернулись в дом. Анна Петровна накрыла на стол — уже не так обильно, как днем, но с той же заботой. Мы пили чай, смотрели старые фотографии. Я видела Алексея маленьким — серьезным мальчиком с большими глазами, который всегда стоял чуть в стороне от шумного старшего брата. Я видела его на выпускном, на защите диплома, на семейных праздниках. И везде он был таким, каким я запомнила его в тот первый вечер — тихим, наблюдающим, немного грустным.
— Ты всегда был таким? — спросила я.
— Каким?
— Отстраненным. Как будто ты смотрел на всех со стороны.
— Я привык, — сказал он. — Игорь всегда был в центре. Он занимал все пространство. А я… я был в тени.
— Больше нет, — сказала Анна Петровна. — Теперь ты в центре. Моего сердца. Всегда был, просто я не замечала.
Алексей посмотрел на нее, и я увидела, как его глаза становятся влажными. Он не плакал — он не умел плакать. Но я видела, как эти слова входят в него, как они заживляют что-то, что болело годами.
— Спасибо, мама, — сказал он. — Это много для меня значит.
— А ты думал, я не люблю тебя? — спросила она.
— Я думал, что люблю меньше, — сказал он. — Чем его.
— Ошибалась, — она взяла его за руку. — Я ошибалась. Прости меня.
— Не за что, — он сжал ее руку. — Ты здесь. Это главное.
Я смотрела на них и чувствовала, как что-то во мне замыкается. Круг. Тот самый круг, который разорвался год назад, когда я ушла из этого дома. Теперь он смыкался. Но не там, где был разрыв, а в новом месте. Новом, но таком же родном.
Поздно вечером, когда Анна Петровна ушла спать, мы вышли на крыльцо. Звезды были яркими, воздух — прозрачным, и только ветер иногда приносил запах сырой земли и первых почек.
— Как ты? — спросил Алексей.
— Хорошо, — сказала я. — Лучше, чем я думала.
— Ты плакала.
— Да. Но это были хорошие слезы.
— Мама рада, что ты здесь, — сказал он. — Она так боялась, что ты не захочешь возвращаться.
— Я тоже боялась, — сказала я. — Я думала, что войду в этот дом и увижу его везде. Что прошлое накроет меня, и я не смогу дышать. Но я не увидела его. Я увидела тебя. Твою маму. Твои рисунки на стенах в спальне. Твой сад, который ты проектировал для меня.
— Ты видела?
— Да. В твоей старой комнате. На стене. Эскиз дома у моря. Тот самый, который ты показывал мне. Ты рисовал его еще тогда? Когда я