— Я хочу досадить лаванду вдоль забора, — говорю я. — И посмотреть, не нужно ли подрезать розы.
— У нас все лето впереди, — он целует меня в висок. — Не торопись.
Мы идем в дом. Наши шаги звучат по деревянной террасе, и я слышу, как внутри кто-то возится, поскуливает, царапает дверь. Я открываю дверь, и на нас вылетает маленькое пушистое чудо.
Джесси — так мы назвали щенка — появился у нас в апреле. Кто-то выбросил коробку с щенками у дороги недалеко от нашего дома, и мы нашли их, когда возвращались из города. Четверо маленьких, дрожащих, голодных существ, которые смотрели на нас глазами, полными страха и надежды. Троих мы раздали соседям и знакомым, одного оставили себе. Я не могла уйти. Я смотрела в его глаза — черные, блестящие, испуганные — и понимала, что он такой же, как я когда-то. Потерянный. Одинокий. Ждущий, что кто-то придет и скажет: «Ты не один. Ты дома».
— Джесси, сидеть, — говорит Алексей, но щенок не слушает. Он прыгает, кружится, пытается лизнуть нас обоих сразу. Он — воплощение радости, такое чистое, такое непосредственное, что я не могу на него злиться. Даже когда он грызет мои тапки. Даже когда выкапывает только что посаженные цветы. Даже когда ночью начинает скулить и будит нас в три часа утра.
— Он тебя не слушается, — смеюсь я.
— Он слушается только тебя, — вздыхает Алексей. — Как и все мужчины в этом доме.
— Все мужчины? Ты имеешь в виду себя?
— И его, — он кивает на щенка. — Мы оба знаем, кто здесь главный.
Я наклоняюсь, беру Джесси на руки. Он лижет мой нос, мой подбородок, мои щеки, и я смеюсь, закрываясь от его восторга.
— Ты главный, — говорю я щенку. — Ты самый главный.
— Я ревную, — говорит Алексей, но я вижу, что он улыбается.
— Не ревнуй, — я целую его. — Ты у меня тоже главный. Просто по-другому.
Мы завтракаем на террасе. Стол накрыт на двоих — свежий хлеб, масло, мед, яйца пашот, которые Алексей научился готовить идеально, и кофе, который пахнет так, что у меня текут слюни. Джесси сидит у моих ног, смотрит на меня преданными глазами, и я тайком кидаю ему кусочек хлеба, пока Алексей не видит.
— Я вижу, — говорит он, не поднимая головы.
— Что ты видишь?
— Ты кормишь его со стола.
— Он голодный.
— Он всегда голодный. Это щенок. У них нет чувства меры.
— Как у некоторых, — я смотрю на него. — У некоторых тоже нет чувства меры. Когда дело касается любви.
Он поднимает глаза. В них — тепло, которое я знаю так хорошо. Которое согревает меня каждое утро, каждый день, каждую ночь.
— Это порок? — спрашивает он.
— Это добродетель, — говорю я. — Самая главная.
Мы завтракаем медленно, не торопясь. У нас нет расписания, нет дел, которые нельзя отложить. Алексей работает над новым проектом — домом для молодой семьи, которые хотят жить у моря, — но сейчас он не торопится. Я работаю в мастерской — после победы на фестивале заказов стало больше, и я даже наняла помощницу, девочку по имени Лена, которая учится на флориста и мечтает открыть свою мастерскую. Но сегодня у меня выходной. Сегодня только мы. И сад. И Джесси, который наконец успокоился и уснул у моих ног, положив голову на мои тапки.
— Ты счастлива? — спрашивает Алексей.
Я смотрю на него. На его лицо, которое стало таким спокойным. На его руки, которые держат чашку с кофе. На его глаза, которые смотрят на меня с той самой любовью, которая не угасла за семь лет ожидания, за год поисков, за месяцы, которые мы провели вместе.
— Да, — говорю я. — Я счастлива.
— Я тоже, — он улыбается. — Я никогда не думал, что буду так счастлив. Что смогу сидеть здесь, с тобой, смотреть на наш сад, и ничего не бояться.
— А чего ты боялся?
— Всего, — говорит он. — Что это кончится. Что ты уйдешь. Что я проснусь и пойму, что это был сон. Что я не заслуживаю такого счастья.
— Ты заслуживаешь, — я беру его руку. — Ты заслуживаешь большего. Ты — самый лучший человек, которого я знаю.
— Я не лучший, — он качает головой. — Я просто люблю тебя.
— Этого достаточно, — говорю я. — Этого более чем достаточно.
Мы сидим на террасе, держась за руки, и смотрим на сад. Солнце поднимается выше, и тени становятся короче. Лаванда пахнет все сильнее, и шмели уже проснулись, загудели, залетая в цветы. Где-то вдалеке кричат чайки, и ветер приносит запах моря.
— Пойдем работать? — спрашивает Алексей.
— Пойдем, — я встаю. — Я хочу закончить с лавандой до того, как приедет Катя.
— А я хочу проверить розы. Кажется, на некоторых появилась тля.
— Ты стал настоящим садовником.
— Я архитектор, — он улыбается. — Я строю не только дома, но и сады.
Мы идем в сад. Джесси просыпается, бежит за нами, путаясь в своих длинных ушах. Он еще не знает, что в саду нельзя бегать по клумбам, и мы каждый день учим его этому. Пока без особого успеха. Но он старается. Как и мы.
К обеду приезжает Катя. Мы слышим ее машину издалека — она сигналит, когда въезжает на дорожку, чтобы мы знали, что она здесь. Джесси бросается к воротам, лает, крутится, и я иду открывать, улыбаясь.
— Привет, мои любимые! — Катя выходит из машины с огромной сумкой в руках. — Я привезла вам пирог. И вино. И сыр. И кое-что для сада.
— Для сада? — переспрашиваю я.
— Да, — она достает из сумки маленькое деревце в горшке. — Мимоза. Я вырастила ее из семян. Для вашего сада. Чтобы у вас была своя, особенная.
Я смотрю на маленькое деревце, на его нежные зеленые листья, на тонкий ствол, который покачивается на ветру. Оно такое хрупкое, такое живое, такое… наше.
— Катя, — говорю я. — Это…
— Не надо плакать, — она обнимает меня. — Это просто деревце. Посадите его рядом с большим. Будут расти вместе. Как вы.
Я плачу. Конечно, я плачу. Я всегда плачу, когда Катя делает что-то такое. А она делает это постоянно. Катя — мой ангел-хранитель, моя подруга, моя сестра. Она была рядом, когда я не хотела никого видеть. Она записала меня на фестиваль, когда я боялась даже думать о нем. Она верила в меня, когда я не верила в себя.
— Спасибо, — говорю я. — Спасибо тебе за все.
— Не за что, — она отстраняется, вытирает