В пятницу вечером он позвонил. Я сидела дома, перебирала образцы для нового проекта и пила чай с лимоном, который с тех самых пирожных стал моим любимым.
— Привет, — сказал он, и в его голосе я услышала что-то новое. Не напряжение, не осторожность — спокойную уверенность. — Ты занята?
— Нет, работаю. А что?
— Я подумал… может, приедешь ко мне сегодня? Я хочу тебе кое-что показать.
Сердце забилось быстрее. Мы ещё не были у него дома. Все наши встречи проходили либо в студии, либо в ресторане, либо на улице. Его личное пространство оставалось для меня загадкой.
— Хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Диктуй адрес.
Он жил недалеко от центра, в старом доме с высокими потолками и широкими лестничными пролётами. Квартира находилась на четвёртом этаже, и пока я поднималась, сердце колотилось где-то в горле. Не от страха — от предвкушения. Я входила в его мир, туда, где он был настоящим, без ресторанных интерьеров и прогулок по городу. Где он просыпался, пил кофе, читал книги. Где жил.
Дверь открылась до того, как я успела позвонить. Он стоял на пороге — в простой футболке и домашних штанах, босиком, с лёгкой небрежностью в каждом движении. И улыбался.
— Привет, — сказал он. — Я ждал.
— Я приехала, — ответила я, чувствуя, как напряжение отпускает.
Он взял меня за руку и провёл внутрь.
Квартира была неожиданной. Я ожидала увидеть идеальный порядок, дорогую мебель, минимализм — то, что обычно выбирают успешные мужчины. Вместо этого я попала в пространство, которое казалось живым, дышащим, настоящим. Высокие потолки, кирпичные стены, деревянные балки под потолком. Мебель — простая, добротная, явно старинная. Много книг — стеллажи занимали целую стену. Виниловый проигрыватель в углу, рядом — стопка пластинок. И запах — кофе, ваниль, что-то древесное. Его запах.
— У тебя красиво, — сказала я, оглядываясь. — Очень… по-домашнему.
— Я люблю, когда вещи живые, — он пожал плечами. — Не люблю музеи. Даже в ресторане у меня всё дышит. А дома тем более.
Он провёл меня на кухню — маленькую, уютную, с огромной плитой и медными кастрюлями, развешанными на крюках. На столе уже стоял чайник, две чашки, тарелка с печеньем.
— Садись, — он пододвинул стул. — Я сейчас.
Я села, наблюдая, как он заваривает чай — бережно, как всё, что делает руками. Его движения были плавными, уверенными, без суеты. Он был у себя дома, в своей стихии, и это было завораживающе.
— Ты часто пьёшь чай? — спросила я, принимая из его рук чашку.
— Каждый вечер, — он сел напротив. — Когда ресторан закрывается, я прихожу сюда, завариваю чай, включаю музыку. И думаю.
— О чём?
— О разном. О работе, о планах. О тебе, — он посмотрел на меня, и в его глазах была та самая теплота, от которой моё сердце замирало. — О тебе чаще всего.
Я опустила глаза, чувствуя, как щёки заливаются румянцем.
— Ты говорил, что хочешь мне что-то показать, — напомнила я.
Он кивнул, но не двинулся с места. Помолчал, будто собираясь с мыслями.
— Эмилия, — сказал он наконец. — То, что я хочу тебе показать… это не для того, чтобы ты меня жалела. И не для того, чтобы я казался лучше, чем есть. Просто… я хочу, чтобы ты знала. Всю правду. Без прикрас.
Я смотрела на него, и внутри зашевелилось беспокойство.
— Какую правду?
— О том, кем я был. И кем стал, — он встал. — Иди за мной.
Он провёл меня в другую комнату — маленькую, уютную, с большим окном, выходящим во двор. Это был кабинет или, скорее, его личное пространство: письменный стол, настольная лампа с зелёным абажуром, стеллажи с книгами, кожаное кресло. На стенах — несколько фотографий в рамках: его ресторан, какой-то европейский город (Париж? Лион?), и… школьная фотография. Выпускной класс. Я узнала себя — стою у окна в белом фартуке, с букетом, и смотрю куда-то вдаль. А рядом — он, в костюме, с неловкой улыбкой, но смотрит не в объектив, а на меня.
Я подошла ближе, рассматривая фото.
— Ты хранил это? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Семь лет, — он подошёл сзади, встал рядом. — Это единственное фото, где мы вместе. Я вырезал его из общей фотографии класса.
Я смотрела на себя — девочку, которая не знала, что её фотографируют. На свои косички, на очки, на неловкую улыбку. И на него — рядом, который смотрел на меня так, будто я была самым важным человеком на свете.
— Почему ты не сказал? — спросила я, и голос дрогнул. — Почему ты ничего не сказал тогда?
— Я не умел, — он вздохнул. — Я вообще ничего не умел. Только делать больно.
Он отошёл к столу, открыл ящик, достал оттуда потрёпанную тетрадь. Я узнала её сразу — школьный дневник. Мой дневник. Тот самый, который я нашла в коробке и перечитывала несколько раз, с записями на полях.
— Это твой, — сказал он, протягивая мне. — Я… я взял его на выпускном. Просто сунул в карман, когда ты отвернулась. Я не знал, зачем. Наверное, чтобы помнить.
Я взяла дневник, открыла. Те же страницы, те же записи, которые я уже видела. Но теперь он открыл его на другой странице — той, где были только его карандашные строки, которые я не заметила в первый раз.
«Она смеялась сегодня. Надо запомнить этот звук».
«Я сделал ей больно. Опять. Почему я не могу быть нормальным?»
«Она говорила о лимонных пирожных. Я научусь их печь. Обязательно».
«Семь лет. Семь лет я буду учиться. Если через семь лет я смогу подойти к ней и сказать, что я изменился, — я сделаю это».
Я читала эти строки, и слёзы текли по моим щекам. Не от жалости — от понимания. Понимания того, сколько боли он носил в себе. Сколько одиночества. Сколько желания стать лучше, чтобы иметь право подойти.
— Алексей, — сказала я, и голос мой дрожал.
— Не надо, — он покачал головой. — Я не прошу жалости. Я просто хочу, чтобы ты знала: я не врал. Когда я сказал, что помнил, — я помнил. Когда сказал, что ждал, — я ждал. Каждый день. Каждый час. Семь лет.
Я закрыла дневник, прижала к груди. Внутри меня всё кипело — от жалости, от нежности, от любви. Я смотрела на него — на этого человека, который когда-то был моим врагом, а теперь стоял передо мной, открытый и уязвимый, с дрожащими руками и честными глазами. И я понимала, что моя броня, моя защита, моя стена — всё это было не против