— Мы справимся, — сказал он.
— Справимся, — я кивнула. — Потому что мы вместе.
Он поцеловал меня, и в этом поцелуе было всё: начало, которое мы не могли изменить; середина, которую мы проживали каждый день; и будущее, которое мы выбирали.
Мы вернулись в квартиру, и я прошла в спальню, чтобы переодеться. Открыла шкаф и увидела платье. То самое — лавандовое, с открытыми плечами, в котором я пришла в ресторан в первый раз. Оно висело на плечиках, аккуратное, красивое, как память.
— Ты хранил его? — спросила я, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— Конечно, — он подошёл сзади, обнял. — Это платье, в котором ты пришла ко мне. В котором ты сказала «да» в первый раз.
— Я тогда сказала «попробуй», — улыбнулась я.
— А теперь?
— Теперь я говорю «да», — я повернулась к нему. — Да, я выйду за тебя. Да, я буду с тобой. Да, я люблю тебя. Да, да, да.
Он рассмеялся, и я рассмеялась вместе с ним. Мы стояли посреди спальни, обнявшись, и я чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с моим.
— Знаешь, — сказал он, — я думаю, что это только начало.
— Чего? — спросила я.
— Всего, — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела наше будущее. Не идеальное, не распланированное, не выверенное. А настоящее. С ошибками, с трудностями, с радостями. С нами.
Я взяла его за руку, и мы вышли на кухню, где нас ждал кофе и пирожные. За окном сияло солнце, пели птицы, и весна была повсюду. Но главная весна была во мне. Та, которая приходит, когда перестаёшь бояться. Та, которая остаётся навсегда.
Мы сели за стол, и я взяла пирожное. Лимонное, с хрустящим тестом и нежным кремом. Откусила, и вкус рассыпался на языке — кислый, сладкий, идеальный.
— Вкусно? — спросил он.
— Лучшее, что я ела в жизни, — ответила я, и это было правдой.
— Я рад, — он улыбнулся. — Я пёк их для тебя.
— Я знаю, — я взяла его руку. — Ты всегда пёк для меня.
Мы сидели за столом, держась за руки, и смотрели, как весна входит в наши сердца. Не календарная — настоящая. Та, что цветёт даже после самой долгой зимы. Та, что приходит, когда её не ждут. Та, что остаётся навсегда.
— Алексей, — сказала я.
— Да?
— Ты знаешь, что сегодня 8 марта?
— Знаю, — он улыбнулся. — Ровно год с того дня, как я прислал тебе лилии.
— И ты снова прислал их.
— И я снова прислал, — он поцеловал мою руку. — Но теперь я могу сделать это лично.
— Лучше, — я улыбнулась. — Так лучше.
Мы допили кофе, съели пирожные, и я почувствовала, как внутри разливается тепло. Не от кофе, не от сладкого, а от того, что он был рядом. Мой. Настоящий. Любящий.
— Пойдём гулять, — предложил он. — Сегодня такой день…
— Пойдём, — я кивнула.
Мы оделись, вышли на улицу, и я вдохнула полной грудью. Воздух пах весной — влажной землёй, первой зеленью и чем-то ещё, неуловимым, как счастье. Алексей взял меня за руку, и мы пошли по городу, который уже не казался мне чужим. Он был нашим. Как это утро, как эта весна, как эта любовь.
Мы пришли в ботанический сад. Яблоня стояла на том же месте, усыпанная цветами, которые падали на землю бело-розовым ковром. Мы сели под ней, как тогда, и я чувствовала, как лепестки ложатся на плечи, на волосы, на сплетённые руки.
— Помнишь? — спросил он.
— Помню, — я прижалась к нему. — Дождь, гром, мы бежим. И ты смотришь на меня так, что все обиды исчезают.
— Я смотрю на тебя так же, — он повернулся ко мне. — Всегда.
— Я знаю, — я улыбнулась. — Я вижу.
Мы сидели под яблоней, и я чувствовала, как время останавливается. Как все обиды, все страхи, все сомнения уходят, растворяются, исчезают. Остаются только мы. Здесь и сейчас.
— Эмилия, — сказал он.
— Да?
— Я хочу, чтобы ты знала: я никогда не перестану благодарить тебя за этот год. За то, что ты дала мне шанс. За то, что поверила. За то, что осталась.
— Я никогда не перестану благодарить тебя за то, что ты ждал, — я посмотрела на него. — Семь лет. Сто тридцать семь пирожных. Ты мог сдаться. Но не сдался.
— Не мог, — он покачал головой. — Ты стоишь того, чтобы пытаться. Всегда.
Я поцеловала его, и в этом поцелуе было всё: прощение, которое я наконец дала; надежда, которую я не теряла; любовь, которая была сильнее всего.
Мы вышли из сада, когда солнце начало клониться к закату. Небо окрасилось в розовый и золотой, и город засиял тысячами огней. Мы шли по набережной, держась за руки, и я чувствовала, как весна заполняет меня изнутри.
— Алексей, — сказала я.
— Да?
— Ты помнишь, что я сказала в тот первый вечер в ресторане?
— Ты сказала: «Попробуй».
— А потом?
— Потом ты сказала, что не прощаешь меня, но даёшь шанс, — он улыбнулся. — Я запомнил каждое слово.
— А теперь я прощаю, — я остановилась, повернулась к нему. — Я прощаю тебя, Алексей Гаршин. За всё. За школу, за сценарий, за видео, за все ошибки. Я прощаю тебя, потому что люблю. Потому что ты изменился. Потому что ты — мой.
Он смотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы.
— Ты правда прощаешь? — спросил он, и голос его дрожал.
— Правда, — я взяла его лицо в ладони. — Я прощаю тебя. Я прощаю себя. Я прощаю нас. За всё, что было. И я хочу начать заново. Не с чистого листа — слишком много было прожито. Но с нового места. Там, где нет масок, нет сценариев, нет школьных обид. Там, где мы — это мы. Настоящие. Неидеальные. Но вместе.
Он обнял меня, прижал к себе так крепко, будто боялся, что я исчезну.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя, Эмилия Соболева. Я любил тебя семь лет. Я буду любить тебя всегда.
— Я знаю, — я улыбнулась сквозь слёзы. — Я тоже.
Мы стояли на набережной, обнявшись, и смотрели, как закат окрашивает небо в розовый и золотой. Город жил своей жизнью, люди спешили по делам, а мы были здесь. Вместе. Навсегда.
— Пойдём домой, — сказал он.
— Пойдём, — я кивнула.
Мы пошли по набережной, держась за руки, и я чувствовала, как внутри меня что-то успокаивается. Не потому, что всё стало идеальным. А потому, что я наконец перестала бояться.
Весна пришла. И она осталась.
Дома нас ждал уютный полумрак, запах лилий и пирожных. Я прошла на кухню,