Я рефлекторно зажмурилась, будто меня толкнули в воду.
В конце коридора, у тринадцатой комнаты, раздался звук металла. Затем другой — будто отодвигают засовы.
Дверь тринадцатой комнаты медленно открылась, словно весила двести фунтов, и вышла Сьюзиас. Она закрыла дверь, затянула два засова, затем прислонилась лбом к металлу. Белым платком она промокнула щёки, и с каждым вдохом раздавался тихий всхлип.
Я тихо юркнула за угол, чтобы не нарушить её момент слабости. Но даже когда я отошла на несколько шагов, её приглушённые рыдания продолжали преследовать стены, словно потерянный призрак, скорбящий о том, что скрывается за дверью тринадцатой комнаты.
10
Другой тип человека
Лицо моего отца, нависающее надо мной.
Квадратная челюсть. Тёмные растрёпанные волосы. Его фирменная коричневая кожаная куртка. Грубый, как кабан — настоящий великан в глазах ребёнка.
Кровь и пот стекают по его вискам. Он вселяет в меня страх, как солнце встаёт на рассвете и садится на закате.
И вот резкое движение. Тыльная сторона его ладони. Сапог, вонзающийся мне в рёбра. Его злые слёзы, когда он кричит мне в лицо. Дубина, со свистом рассекающая воздух, прежде чем обрушиться на мой затылок.
Кошмары приходили и уходили с самого детства. Но после того, как Джек ударил меня дубиной по голове, они задержались, словно нежеланная болезнь.
Когда я спросила Сьюзиас о теории общения с пациентами, о вопросах про их травмы и прошлое, она предложила мне поработать с Чекисом — чтобы напомнить, что достучаться здесь невозможно. Это должно было показать мне фатальность этой работы. Что здесь всегда будет место безнадёжности.
Я расслабленно опустилась в металлический стул рядом с кроватью Чекиса. Глубоко вдохнув, я разглядывала его черты. Смотреть на его лицо — словно всматриваться в морскую пучину: тёмную, бездонную, хранящую обломки кораблей на своём дне. Его голова склонилась набок, тёмно-зелёные глаза пустые, но полные тревоги о следующей процедуре. Ему чуть за пятьдесят, хотя его худощавое тело скорее напоминает подростковое.
Я не совсем знала, что сказать. Я знала о нём лишь минимум. Он убил свою жену и дочь. Я не знала как. Не знала почему.
Однажды я нашла мышь в капкане на чердаке у Скарлетт. Она провела там несколько дней, голодая, постепенно слабея. Когда я освободила её, она не двинулась с места, не попыталась убежать в поисках еды. Она просто смотрела с безнадёжностью, пронизавшей её крошечное тело. Даже сладкий вкус свободы не заставил её шевельнуться.
Ноги Чекиса попали в такой же капкан. «Родственные души», подумала я. Интересно, что было бы, если бы я освободила его.
— Меня зовут Скайленна. — Медленно протянула руку для рукопожатия.
Он посмотрел на неё, как пёс, не решающийся обнюхать. Затем потерял интерес и отвернулся.
Взгляд Сьюзиас окатил меня, как ледяной душ.
Что я вообще могла сказать, чтобы отличаться от остальных?
— Здесь холодно, — пробормотала я, потирая руки. — Здесь всегда так?
Единственный признак жизни — его грудь, поднимающаяся и опускающаяся, как морские волны. Вдох. Выдох.
— Конечно. — Я вздохнула. — У ада есть чувство юмора.
Его глаза оживились и скользнули ко мне. Не встречаясь с моими, а задерживаясь на моих руках, сложенных на коленях. Мягкий свет газовой лампы высветил веснушки, рассыпанные по его носу и щекам.
Я не позволила проблеску надежды отвлечь меня. По моим венам текла тихая река интуиции, подсказывая, как пробиться через сомнения — увидит ли он меня. Настоящую меня. Ту, что пришла помочь.
— Когда я видела, как тебя топят в той комнате… я ждала вспышки гнева. Ярости. — Его внимание снова уплыло в пустоту. — Но я не увидела ничего. И думаю, это может означать только одно. Ты считаешь, что заслуживаешь этого лечения. Этой боли.
Как отражение в воде, я видела Чекиса, задыхающегося, с холодной водой и слюной, стекающими по его слабому телу. Моё сердце сжалось за него.
— И я знаю, что ты сделал с женой и дочерью. Любой, способный на такое, должен быть бездушным — так? Даже капли раскаяния не чувствовать?
Его неопрятная бровь дёрнулась.
— Если бы это было так, почему ты считаешь, что заслуживаешь этих страданий? Разве что...
Дверь со скрипом открылась.
— Мисс Эмброуз? — Сьюзиас молча указала мне выйти.
Я взглянула на Чекиса перед тем, как дверь закрылась, и к моему удивлению, он встретил мой взгляд — будто ждал, что я закончу фразу.
День за днём я возвращалась. Садилась напротив него. Вела обычные разговоры, пока проверяла его состояние и задавала вопросы после процедур. Говорила о еде, лечении, погоде. Он даже не смотрел в мою сторону. Иногда он кряхтел — я поняла, что так он даёт знать, что хочет спать или побыть один.
Большую часть времени он с трудом дышал — последствия утоплений. Его губы приобрели голубоватый оттенок. Под глазами залегли тени.
Даже в контролируемых условиях утопление вырывает куски из психики, из самой жизни. Я искала способы получать от него ответы. Когда я придумала первую форму общения, я увидела, как он выпрямился, его водорослево-зелёные глаза сосредоточились на мне, полные любопытства.
Я придумала игру: он стучал по моей руке, если соглашался с моими словами. Это было почти весело, как игра с ребёнком.
Иногда кажется, что они нанимают психически нестабильных людей, чтобы те мучили пациентов.
Тук.
Меридей и Белинда, похоже, получают удовольствие, причиняя боль.
Тук-тук.
Наверное, ты скучаешь по прежней жизни.
Ничего. Это уже информация.
Мы попробовали игру с числами. Я задавала вопрос, а он показывал пальцы в ответ.
Сколько тебе лет? Пять на одной руке, два на другой.
Сколько лет ты здесь? Двадцать.
Значит, тебя заперли в тридцать два?
Тук.
Спустя три с половиной недели я поняла: нужно копать глубже, искать слова, которые он ждёт от меня. Я тщательно записывала все детали, которые он мне открывал, в блокнот, спрятанный в кармане платья.
Когда я шла по коридорам лечебницы, мне в спину летели шёпоты и смешки. На меня смотрели с осуждением за попытки общаться с Чекисом по-человечески. На меня глазели,