Я прижалась ухом к его груди. И услышала. Тихий. Неуверенный. Но отчетливый. Тук. Тук-тук… Его сердце снова билось.
Он не пришел в себя. Он лежал без сознания, бледный, как полотно, но он был жив. Дыхание, слабое и прерывистое, срывалось с его губ. Я провела рукой по его холодному лбу, смахивая прядь темных волос, и позволила себе одну-единственную слезу. Слезу облегчения.
И тут я услышала тихий, жалобный скулеж. Мрак.
Я совсем забыла о нем. Обернувшись, я увидела своего верного друга. Он лежал у подножия лестницы, там, где я оставила его, и пытался подняться. Его задняя лапа была вывернута под неестественным углом. Он посмотрел на меня своими умными, полными боли глазами и снова заскулил.
Собрав остатки сил, я подползла к нему. У меня больше не было Лунных Светляков. Но была я. Я положила руки на его раненую лапу. Закрыв глаза, я представила себе, как кость встает на место, как срастаются порванные мышцы. Я отдавала ему то немногое тепло, ту толику жизненной силы, что еще оставалась во мне. Лапа под моими руками дернулась, Мрак взвизгнул, но затем обмяк, и его дыхание стало ровнее. Он ткнулся носом в мою ладонь и благодарно лизнул ее.
Все. Силы покинули меня окончательно. Комната поплыла перед глазами. Я оперлась спиной о стену, рядом с Дареком, положив руку ему на грудь, чтобы чувствовать каждый удар его сердца.
И в этот момент остатки входной двери с грохотом рухнули внутрь.
В проломе, на фоне темного ночного неба, выросла огромная фигура. Клин. С мечом в руке, готовый к бою. За его спиной виднелись силуэты других драконов из его клана. Они прибежали на шум.
Он ворвался внутрь и замер, пораженный открывшейся ему картиной. Разрушенная комната. Горстка пепла в центре. Раненый волк. И мы. Я, вся в крови и пыли, и без сознания лежащий у меня на коленях лорд Райвен.
— Оливия! — его голос был хриплым от ужаса.
Я подняла на него глаза. Я хотела что-то сказать, улыбнуться, дать понять, что все в порядке. Но мир уже растворялся, превращаясь в черное, вязкое ничто. Последнее, что я почувствовала, прежде чем провалиться в темноту, — это удар сердца Дарека под моей ладонью. Сильный. Уверенный. Живой.
29
Возвращение было медленным, как восход солнца после долгой полярной ночи. Сначала пришли звуки — тихий, приглушенный гул голосов, шорох ткани, звон стекла. Затем — запахи. Горький, аптечный аромат сушеных трав, смешанный со свежестью чистого льна и чем-то еще, знакомым и родным — запахом озона и силы, запахом Дарека. И, наконец, — прикосновение. Теплое, тяжелое, надежное. Что-то большое и сильное держало мою руку, и эта хватка была единственным якорем в плывущем, бесформенном мире.
Я с усилием разлепила веки.
Свет был мягким, рассеянным. Я лежала в своей кровати, в своей комнате. На полу не было ни щепок, ни пыли. У моей кровати стояли двое — незнакомый мужчин в одеянии целителей. Но я смотрела не на них. Я смотрела на того, кто сидел в кресле у моей постели и держал мою руку.
Дарек.
Он был жив. Бледный, осунувшийся, с несколькими свежими, тонкими шрамами на скуле и на шее, под расстегнутым воротом чистой рубахи, но живой. Его глаза, темные и глубокие, были устремлены на целителя, он ловил каждое его слово с напряженным, звериным вниманием.
— …ее резервы почти полностью истощены, милорд, — говорил целитель, которым, видимо, оказался старый Эйнар из клана Клина. — Она отдала слишком много. Но магия жизни — вещь упрямая. Она сама себя восстанавливает. А дитя внутри… он для нее сейчас как якорь. Он делится с ней силой, не дает ей угаснуть. Все будет хорошо. Ей просто нужен покой, еда и тепло.
Дарек слушал, не перебивая, его хватка на моей руке на мгновение стала крепче. В этот момент я слабо пошевелила пальцами.
Его голова тут же резко повернулась в мою сторону. Вся его выдержка, все его драконье самообладание исчезли в один миг. На его лице отразилось такое облегчение, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня так, словно я была единственным, что имело значение в этом мире.
— Оставьте нас, — его голос прозвучал хрипло, но в нем была та самая повелительная сталь, которой нельзя было перечить.
Мужчины без лишних слов переглянулись, поклонились и тихо вышли из комнаты, прикрыв за собой дверь. Мы остались одни.
Тишина, повисшая между нами, была неловкой, но не враждебной. Она была наполнена невысказанными словами, пережитым ужасом и хрупким чудом. Дарек не отпустил мою руку. Он осторожно, словно боясь разбить, поднял ее и прижался к моим пальцам своей щекой. Я почувствовала колючую щетину и жар его кожи. Он закрыл глаза, и я видела, как ходят желваки на его скулах. Он не говорил ничего, но это простое движение сказало мне больше, чем любые слова.
Он не просил прощения. Он не благодарил. Он просто был здесь, живой, теплый, и держал мою руку, как величайшее сокровище. Я слабо сжала его пальцы в ответ.
Через некоторое время в дверь деликатно постучали.
— Войдите, — сказал Дарек, нехотя отпуская мою руку.
Вошел Клин. Он нес поднос с чашкой дымящегося бульона и куском хлеба. Его обычная развязность исчезла без следа. Он посмотрел на меня, и в его глазах была неподдельная, искренняя радость.
— Ну как ты, леди? — спросил он тихо. — Напугала ты нас всех до смерти.
— Теперь в порядке, — слабо улыбнулась я. — Спасибо, Клин.
Затем я вздохнула, и практичность, как всегда, взяла верх над эмоциями.
— Клин… наш договор… Мне очень жаль. Я использовала все саженцы до последнего. У меня больше ничего нет. Его придется разорвать.
Клин посмотрел на меня так, будто я сказала самую большую глупость в его жизни. А затем он рассмеялся. Не громко, а тихо, качая головой.
— Леди, леди… Ты спасла жизнь своему лорду, волку, пережила нападение второго Пожирателя, а думаешь о каких-то бумажках? — он поставил поднос на прикроватный столик. — Клан будет ждать. Хоть сто лет. Главное, что ты жива. И здорова.
От его слов у меня на глаза навернулись слезы.