Демьян не отвечает. Он сидит на полу у стены, телефон лежит на колене, освещая его лицо неровным голубоватым светом. Его профиль — резкие линии, тень от ресниц на скуле, выглядит почти пугающим… И незнакомым.
— Может, попробовать ещё раз вызвать диспетчера? — спрашиваю я, сама не веря в успех.
— Бесполезно, — он качает головой. — Он сказал: авария на линии. Чё их дёргать лишний раз?! Всё, точка.
Я делаю шаг, потом ещё один… В тесной кабине места едва хватает, чтобы развернуться. Хочется двигаться, хоть как-то сбросить напряжение, но некуда.
— Ты всегда такой… спокойный в критических ситуациях? — вырывается у меня с сарказмом.
Он поднимает глаза. В свете экрана они кажутся почти прозрачными.
— А что, по-твоему, я должен делать? Бегать по кругу и кричать, как ты «помогите, умираем»?
— Нет, но…
— Тогда перестань суетиться. Это не помогает.
Я замираю. Внутри меня смесь раздражения и странного облегчения. Он прав. Но признать это вслух — всё равно что сдаться.
— Ладно, — говорю, прислоняясь к противоположной стене. — Допустим, мы застряли. Что дальше?
22:07…
Тишина. Только далёкий гул механизмов где-то за стенами лифта. И наше дыхание — два разных ритма, то сливающихся, то расходящихся.
— Почему ты всё время злишься, а? — вдруг неожиданно спрашивает он.
Вопрос бьёт наотмашь. Я даже не сразу нахожу, что ответить… Вообще не ожидала. Чья бы корова, блин, мычала…
— Я не злюсь.
— Злишься. Всегда. Даже сейчас.
— Потому что ты… — я подбираю слова, чтобы не оскорбить его. Ходят слухи, что этого лучше не делать в замкнутом пространстве, где другой человек может стать либо твоим спасением, либо палачом… Мало ли что у него там в башке, да?! — Потому что ты никогда не говоришь прямо. Ты играешь. В слова, в эмоции, в людей…
Он усмехается.
— А ты никогда не играешь. Ты всегда следуешь правилам, как робот, блин.
— Это называется «ответственность».
— Это называется «ссыкуха».
Я резко поднимаю голову.
— Чего?! Ты охренел?!
— Да так и есть. Ты — ссыкуха. У тебя вечный страх ошибиться. Страх показать слабость. Страх, что кто-то увидит, что ты не идеальна.
Его слова, как удар под дых. Точный, выверенный удар. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— А ты, значит, лучше? Ты же сам говорил, что нужно играть грязно!
— Говорил. Потому что знаю, что иначе ты меня не услышишь.
— О чём ты?
Он делает паузу. Потом медленно, будто взвешивая каждое слово продолжает:
— О том, что мы оба боремся за одно и то же. Но разными способами. И оба проигрываем. Потому что тупо не можем остановиться…
Я молчу.
Где-то наверху какой-то шум. Лифт дёргается, но не двигается. Свет мигает, на секунду гаснет, потом снова загорается.
— Если ты думаешь, что я сейчас расплачусь и признаю, что ты прав… — начинаю я дрожащим голосом.
— Я так не думаю, — перебивает он. — Я думаю, что ты устала. Как и я… Устала, — повторяет. — От этой гонки. От этих игр. От того, что мы тратим время на то, чтобы доказать друг другу что-то, чего на самом деле не существует.
— Не существует?
— Нашей вражды. Мы не враги, Дана. Мы просто… Два человека, которые не умеют по-другому… Но я не считаю тебя своим врагом, можешь расслабиться…
— Пфффф… — выдыхаю с пренебрежением.
То же мне…
Я сажусь напротив него, подтянув колени к груди, стараясь, чтобы моя юбка сильно не задиралась и не помялась. Кабина такая маленькая, что наши колени почти соприкасаются.
— Ты когда-нибудь думал, что всё это просто ошибка? — спрашиваю я тихо. — Что мы могли бы не ссориться… Ну хотя бы не начинать гнобить друг друга?
Он смотрит на меня долго, не отводя взгляда.
— Могли бы. Но уже начали. Так что слишком поздно.
— Слишком поздно… М-м-м…
Молчание. Похоже, на мировую он не собирается идти…
Свет снова гаснет. Мы остаёмся в темноте.
— Включи фонарик, а, тут слишком темно, — командую я.
— Батарея садится. Лучше поберечь… И тут не темно…
— Тогда расскажи что-нибудь.
— Что?
— Всё равно что. Просто… говори. Чтобы не было так тихо…
Он вздыхает и усмехается.
— Когда я был маленьким, тоже боялся темноты. Родители смеялись, говорили: «Ты же мужчина». А я всё равно боялся. Прятался под одеяло, включал ночник. Потом понял, что темнота — это просто отсутствие света. Ничего больше.
— И перестал бояться?
— Перестал. Но только когда понял, что страх — это не слабость. Это просто… сигнал.
— Сигнал чего?
— Того, что ты ещё живой.
Я улыбаюсь.
— Глубоко… Просто Зигмунд Фрейд на минималках…
— Спасибо. Могу, умею, практикую… По сути, я тоже иногда могу быть серьёзным… Это не сложно…
— Только иногда?
— Только когда это действительно нужно…
Я чувствую, что нервничаю. И чувствую, что в отсутствии света мне становится ещё больше не по себе… А ещё я голодная, поэтому тянусь в сумочку, начав шуршать там.
— Если ты презики достаешь, то сори, между нами ничего не будет… — ржёт он в истерике.
— Пошёл ты… Кретин… — открываю свой Баунти и начинаю с вожделением его хомячить, слыша напротив его возмущенное:
— Э… А ты поделиться не хочешь, не?
— Нет. Это только моё. С мудаками я никогда не делилась и сейчас не собираюсь!
Глава 7
Дана Сапиева
Я нарочно чавкаю на весь лифт, чтобы его выбесить до белого каления, но он не ведётся, крепкий орешек, а мне тем временем становится только хуже… Горло пересыхает и дерёт от сахара… Вот я дура, блин, а… Воду-то сегодня уже выпила… Эээээх…
— Хочу пить, — вдруг вырывается у меня. Голос звучит непривычно тихо, почти робко.
Демьян хмыкает:
— У меня нет. Дерьмовая идея есть сладкое, когда рядом нет воды. Горшка, если что, тоже.
Я даю ему лёгкий толчок в плечо, хоть и в приглушенном свете, а движение получается почти инстинктивным.
— Ну, конечно. Кто бы сомневался. Мог бы хоть посочувствовать.
— Сочувствие не утоляет жажду, — парирует он. — Но могу предложить философский взгляд на проблему: в пустыне тоже нет воды. И ничего, люди как-то выживают…
— Ты сейчас серьёзно сравниваешь лифт с пустыней? — Я не удерживаюсь от смешка. — Тогда я — заблудившийся верблюд…
— Логично. Верблюды тоже любят ворчать, прямо как ты. А ещё у тебя горб.
— Это не ворчание, это конструктивная критика! И нет у меня горба! Вот ты сволочь, а… — касаюсь своей спины, пока он ржёт. Уже и так уничтожил мою самооценку. Скотина такая… У меня прямая осанка. Я занимаюсь спортом… Правда