Галя открыла футляр. Я, положив свои вещи на небольшой полированный столик, взял её скрипку в руки. Трёхчетвертная, изящная, колки [11] перламутровые. Судя по бирке, изготовлена во Франции в 1825 году мастером Жоржем Шано.
– Достойный инструмент. – Я вернул скрипку хозяйке.
– Маменька наняла мне учителя, но он совсем бестолковый, у меня с ним ничего не выходит. Зря только деньги переводим. Может, ты со мной позанимаешься? Я хочу сделать маменьке сюрприз ко дню ангела и разучить какую-нибудь мелодию. Я тебе заплачу – скажи, сколько нужно.
Жаннет вернулась и снова села на кушетку.
– Конечно позанимаюсь! – Я не мог справиться с дурацкой улыбкой, от которой у меня трещало за ушами. – И денег мне не нужно, я помогу тебе просто так, даром.
– Зачем даром? Разве тебе не нужны деньги? – Галя выглядела обиженной.
– Нужны, – я замялся, – но я и сам ещё только учусь играть…
– Двадцать копеек за час. Отказы не принимаются. По рукам? – Она протянула мне узкую ладонь.
– Хорошо. – Я коснулся её руки и с ужасом посмотрел на свои грязные пальцы.
Галя опять засмеялась и предложила мне умыться. В туалетной комнате у зеркала я обнаружил, что грязные у меня не только руки. Тщательно вымыв лицо и шею, я слегка намочил волосы и пригладил непослушные вихры на макушке. Посмотрел на своё отражение – хорош. Мне всегда шли строгие костюмы. Жаль только, ботинки подкачали. Взглянув на них, я вспомнил Гришку. Думать о нём сейчас совсем не хотелось. Я быстро вышел в коридор и поспешил к своей ученице.
– Раз уж ты опоздал, занятия начнём завтра. Приходи к пяти часам, только не опаздывай, – Галя взяла меня под руку и повела к выходу, – а пока я покажу тебе нашу оранжерею.
– Оранжерею? – переспросил я и, как полный идиот, споткнулся о вертевшуюся под ногами Бусю. Пришлось взять щенка на руки и последовать за хозяйкой.
Оранжерея располагалась во внутреннем дворе. Я оказался в тропическом раю, зелёном и благоухающем. Пальмовые фейерверки сменялись оранжевыми вспышками мандариновых и лимонных деревьев. По прозрачным стенам буквально стекали розовые и белые цветочные кусты. Галя сорвала с ветки лимон, понюхала его и спрятала в карман нарядного фартука, схватив меня за руку, потащила в конец стеклянного тоннеля, где располагались, как она выразилась, «жемчужины их коллекции».
Ананасовые деревья я узнал сразу, видел как-то в дендрарии. А вот огромный уродливый цветок, напоминающий фиолетовую морскую раковину, на толстенном стебле без листьев, торчащий прямо из горшка, встретил впервые.
– Это ещё что за мутант? – я потянулся к растению и осторожно прикоснулся к нему указательным пальцем.
– Му… что?.. – Галя обернулась ко мне и вдруг вскрикнула: – Не тронь его!
Но было поздно… Я остолбенел. Отвратительный запах кислых щей с примесью грязных носков ударил в нос.
Галин смех хрустальным звоном разлетелся по оранжерее:
– Аморфофаллус титанум, наша гордость – очень редкий вид. Второе название – Лилия вуду. Самый ужасно пахнущий цветок в мире. Его нельзя трогать.
– Да уж, аромат ещё тот! – я не удержался и чихнул. Буся чихнула следом.
– Расти большой, да не будь лапшой… – прогундосила Галя, зажав нос двумя пальцами. Не успела она договорить, как я чихнул ещё раз.
– …тянись верстой… – продолжила она.
И тут я снова чихнул так, что чуть не снёс взрывной волной драгоценный аморфофаллус. Буся смешно потёрла лапой нос и спрятала мордочку у меня под мышкой.
– …да не будь простой! – наконец закончила пожелание Галя и протянула мне вынутый из кармана пропахший лимоном платок.
Я высморкался как можно тише, но не особо помогло.
– По ходу, у меня аллергия и мне срочно нужно принять антигистаминное! – прохрюкал я заложенным носом.
– Принять что?
– Проехали… не бери в голову! Давай лучше уйдём отсюда, пока я не залил всю оранжерею своими… – я посмотрел на забавно сморщенный Галин нос и предусмотрительно замолчал.
Мы вернулись в дом и прошли в другую комнату. Она оказалась чем-то средним между библиотекой и гостиной. Вдоль стен возвышались похожие на бабушкин буфет, прикрытые стеклянной дверцей стеллажи с книгами. На тяжеловесном письменном столе у окна стояла настольная лампа с бирюзово-бархатным абажуром с золотыми кистями. На стене висели портреты каких-то мужчин и женщин в толстых деревянных рамах. В противоположном углу стоял уютный, обтянутый атласной тканью диванчик и рядом с ним – небольшой чайный столик, покрытый цветастой салфеткой и сервированный на две персоны. В центре стола высился отливающий рыжеватым золотом обвешанный сушками самовар с чёрными керамическими ручками.
Вокруг него хлопотала пышнотелая румяная женщина в платке и подбитой кружевом складчатой юбке. Она прогрела на конфорке самовара расписной фарфоровый чайник, добавила в него несколько ложечек чая, залила кипятком и снова водрузила чайник на самовар – настаиваться.
Галя достала из кармана лимон и положила на стол.
Пока чайник пускал из носика пахнущие липовым цветом кольца, экономка (так называла румяную женщину Галя) расставляла на столе угощение: калачи, баранки, сахар-рафинад в финифтевой сахарнице, розетки с вареньем, маленькие румяные пирожки и даже конфеты.
Как только женщина исчезла, Буся забралась на диван, свернулась в уголке калачиком и смешно потягивала носом. Галя присела на краешек обтянутого шёлковой тканью стула и принялась разливать чай в чашки с золотым орнаментом. Прикусив нижнюю губу, она придерживала крышку заварника длинными пальцами, оттопырив мизинчик, проливала заварку сквозь серебряное ситечко, поворачивала резную задвижку самовара и добавляла кипяток в чашку.
Всё это время я бродил вдоль стеллажей и делал вид, что разглядываю книги на полках, а на самом деле внимательно следил за происходящим. Галя почувствовала мой взгляд и оглянулась… Я схватил лежащую на краю стола книжку, покрутил в руках, прочёл про себя название: «Правила свѣтской жизни и этикета. Хороший тонъ. Сборник правил, совѣтов и наставлений на разные случаи домашней и общественной жизни».
Закрыв глаза, загадал третью строку снизу и мысленно спросил, нравлюсь ли я Гале. Книга раскрылась на сорок восьмой странице: «Что же касается самой непрiятной изъ всѣх потребностей, удовлетворение которыхъ допускается въ присутствии постороннихъ, то есть сморкание носа, то относительно этого почти невозможно принять какихъ либо мѣръ, могущихъ предотвратить то отвращение, которое невольно чувствуютъ всѣ окружающие къ сморкающемуся лицу…»
Я резко захлопнул книгу и завёл светский разговор:
– У вас большой и очень красивый дом…
Моё внимание привлекла чёрно-белая фотография в вишнёвой рамке. С неё на меня смотрела стройная женщина в роскошной шляпе с перьями, держащая под уздцы грациозного чёрного как смоль коня. Женщина была очень похожа на Галю, а