Я вздохнул, посмотрел на небо. По голубой желейной глади плыли разнокалиберные белоснежные слоны, заслоняющие своими длинными ненасытными хоботами солнечный диск. Трава волновалась и перешёптывалась, удивляясь их слоновьей жадности.
– Гриш, скажи, а что ты видишь на небе?
Гришка сорвал ковыль и сунул поседевший стебелёк в рот.
– Вон там? Дак это ж корабли, с длинными палубами и раздутыми парусами, их на волнах качает. А на самом большом – вон там, видишь? – русалка с рыбьим хвостом, у неё волосы на ветру трепещут… – Гришка вынул стебелёк и ткнул им в небо.
– Русалка?.. Да нет же, это слоны – вон, видишь, толпятся и тянутся хоботами к солнцу. – Я тоже отломил торчащую из земли соломину.
– Слоны? А чего они такие худые и длинные? Не-е, корабли это… И плывут они вон в тот сказочный город – видишь крыши домов? И церковь? И высокую колокольню?
Буся посмотрела на небо, потом на нас с Гришкой, озадаченно подняла уши.
– Храм вижу… С большой колокольней, – согласился я, – розовый, с золотыми куполами…
– То-то, а то – слоны, слоны! – Гришка, потягиваясь, перевернулся на живот.
– Гриш, у меня к тебе просьба: отнеси Гале письмо, я попрощаться не успел, нехорошо вышло. – Я сел, достал из рюкзака свёрнутый листок и сунул Гришке.
– Сделаю. – Он махнул головой.
– Только сам не читай, там личное! – Я с опаской взглянул на друга.
– Обижаешь!.. Чай, не валенок, сам дотумкал!
– Да я так, на всякий случай… – Я стряхнул со штанов жухлую траву. – Я буду по тебе скучать, шишкин корень.
Гришка улыбнулся, сел.
– Может, скажешь, что это за штуковина такая?
– Какая штуковина?
– Ну, корень этот шишкин, – Гришка почесал голову под картузом.
– А! Шишкин корень – так всегда отец говорил. А до отца – дед. Он так ругался, когда что-то у него не выходило. Я спросил его однажды, что это значит. Он ответил, что самое сильное дерево на свете – сосна. Она настоящий великан, способный прожить почти тысячу лет. Сосна живёт по своим законам: может зацепиться корнем за голые камни на краю пропасти и выжить. Не зря её название на латыни означает «скала». А сила эта волшебная, сосновая спрятана в маленьком зёрнышке, которое скрыто в шишке. Потому наш шишкинский корень крепче всех самых ядрёных корней. Не выдернуть его никакими силами!
Я спросил тогда деда: а что будет, если шишку съест белка? Чем поможет ей эта сила? Ну или, например, упадёт шишка в глубокую реку и сгниёт, не взойдёт тогда ни одно зёрнышко. Дед нахмурился и ответил, что здесь главное – верить, тогда точно прорастёт.
– Правильно говорил твой дед, главное – верить. Меня мать тоже так всегда учит. Ты, говорит, Гриша, главное, верь. А я и верю…
Мы не сговариваясь встали. Молча дошли до Покровской церкви. Я достал из рюкзака аккуратный свёрток – Гришкины вещи.
– Вот, возвращаю в целости и сохранности. Всё, кроме ботинок. – Я посмотрел вниз, на отполированные мной с утра Гришкины башмаки.
– Крепкие, послужат ещё, я подошву сам простегал, – гордо сказал Гришка.
– Ну, тогда мне их точно не сносить. – Я улыбнулся и посмотрел на часы.
Тринадцать двадцать девять. Пора…
Мы крепко обнялись.
Я встал на то самое место, где очнулся после падения, взял на руки Бусю, достал из рюкзака яблоко. Подождал, когда на циферблате появятся нужные цифры.
Тринадцать тридцать один. Зажмурился и откусил. Прожевал. Проглотил.
Открыл глаза.
Глава 17
Ва
Гришка стоял напротив и смотрел на меня в упор.
Я откусил ещё и ещё, съел всё яблоко до последней косточки. Ничего не произошло.
Посмотрел на часы. Экран был тёмный. Шишкин корень, ещё и батарейка села!
Я со слезами поплёлся к забору, опустил скулящую Бусю и, обняв футляр со скрипкой, сел на корточки.
«Как же так? Что мне теперь делать?» – Я сжимал футляр, пока не почувствовал жгучую боль в ладонях.
– Серёга, не реви, всё у тебя получится. Не сейчас, так завтра. Главное – верить. Ты же сам сказал. Отец твой вернулся как-то?
Я вытер рукавом мокрое лицо. Достал из-за пазухи фотографию, посмотрел на отца.
Действительно, отец вернулся в своё время, тогда мы с мамой даже не заметили его отсутствия. Значит, и у меня получится, не стоит расклеиваться. Темнее всего перед рассветом. От этой мысли как-то сразу стало легче.
– Ты лучше собери вещи да беги к своей Галине Николаевне, а то опять опоздаешь. – Гришка поднял с мостовой футляр и подал мне. – Тебе на два было назначено.
– А ты? – Я с благодарностью посмотрел на друга.
– А мне домой надо, я матери обещался помочь. Увидимся вечером в шесть на Покровке у театра.
– Спасибо тебе, Гриш. – Я улыбнулся и крепко пожал ему руку.
Он двинул мне по плечу:
– Да смотри там не раскисай, как ячменный леденец.
– Постараюсь, но не обещаю… – Я задорно подмигнул Гришке.
Он, весело посвистывая, зашагал в сторону Малой Покровской. Я долго смотрел на быстро удаляющуюся несгибаемую спину, пока она не скрылась за поворотом. Потом свистнул Бусю и рванул в противоположном направлении, к Дворянской.
На лету я зацепился взглядом за милую старушку в косыночке и притормозил. Она торговала яблоками на углу. На небольшом деревянном столике рядом с яблоками красовались расписной фарфоровый чайник и такая же чашка. Бабуся смешно прихлёбывала из чашки, вытянув губы трубочкой и оттопырив мизинец. Я пригляделся. Да это же та самая бабуся с яблоками, которая треснула меня ридикюлем по спине! Только без очков и в косынке. Я на всей скорости подлетел к ней.
– Здравствуйте, бабушка!
– Чего тебе, милок? Яблочек? Антоновки или лучше ранет? – Бабуся отставила в сторону чашку.
– Вы меня не узнаёте, что ли? Я мальчик, который чуть вас не снёс там, в арке, за мной ещё хулиганы гнались, помните?
Бабуся вытащила из-под стола тот самый ридикюль, достала из него те самые раскосые очки, нацепила их на нос и прищурилась.
– Точно ты, – удивилась она. – Всё носишься как оглашенный? Яблочко хочешь?
– Спасибо, ел я уже ваше яблочко, и ничего! Не сработало! Скажите лучше, как мне домой попасть.
– Ты, милок, адрес, что ли, забыл? Дак я не справочное бюро, не знаю, где твой дом.
– Да нет, адрес я помню – не знаю, как в моё время вернуться.
– Так бы и