Солнце село. В чёрном небе загорелись первые звёзды. Пути оставалось совсем немного, с версту, не больше, как вдруг Гришка услышал странный звук.
Будто кто в свистульку дует!
Вот уж в голубоватом свете показалась ограда оленьего загона, звук стал ещё громче. Гришка ясно различал грустную мелодию.
Свистулька! Неужто та самая? Я энтот звук ни с чем не спутаю…
Сердце забилось чаще, но вдруг мелодия оборвалась.
Гришка на ходу соскочил с нарт, проваливаясь в снег, бросился к обледеневшему берегу. Приметив поднимающиеся в небо красноватые искорки, обогнул карамо, заглянул в бездонные глазницы медвежьего черепа, выхватил из-за пояса нож, едва отдышавшись, отворил дверь…
Всё здесь было прежним. Тот же чадящий очаг, тот же сундук в дальнем углу, те же крытые шкурами лежанки. Только вот Гришкину лежанку кто-то обсыпал свежими опилками, обронил на пол крохотный нож-резец и деревянную заготовку с округлой головкой и острым клювом.
У очага сидел мужчина. Голый по пояс, лысый, он всматривался в пляску огненных языков, неспешно потягивал можжевеловый взвар. Его спина была изрезана свежими шрамами и следами ожогов. Заслышав Гришкины шаги, мужчина обернулся…
– Зубрек! – вскрикнул Гришка и, сунув нож за пояс, навалился на него всей силой. – Живой!
Тот растерялся, опрокинул на пол плошку с взваром, очухавшись, вскочил на ноги и прижал Гришку к себе:
– Яриске? Гой еси́! Откóле? [158]
– Шамана хоронил…
Зубрек задумчиво покачал головой:
– Ужель преставитися дроугъ мои верныи? [159]
Прочистив осипшее горло, Гришка принялся пересказывать всё, что с ним случилось. Дослушав печальный рассказ, Зубрек спросил, где сейчас Гуруна. Узнав, что за ней присматривает Груздина, успокоился.
Гришка коснулся плеча Зубрека:
– А мы с Груздиной тебя ждём-ждём…
– Могулы Руян та Гауштину спалиша. Зогореся пожарище от востока и уга, от запада и севера, и бысть тако свет всю нощь, акы от луны полны светящися. Тайны ворота изгоре, влазы каменьем великим завалиша. Хотел есмь в Тун-ыль ити, да не моуг [160].
Гришка поднял с пола незаконченную птичку:
– Что энто? Неужто ты мастеришь?
Зубрек покачал головой:
– Человече с четырьми глазы, иже мене из огня вынесе, живота свояго не пощади… [161]
– Четырёхглазый, говоришь? Так энто он сейчас на свистульке играл?
– Он дудяше… [162]
– А где энтот четырёхглазый сейчас?
– Не веде, убогого… Сегда елень кормит? Ходит за ими, яко за млада. Костии лосиныя сжигайя на оуглях, та золу водою растварях, опаивает несчастных [163].
– Убогого?
Зубрек кивнул:
– Велми давно во Руян приблудиху, бе голову разбивше, весь обнищах. Не поминает ни имени свояго, ни роду, ни племени. Име же всего добра птаху древляную… [164]
– Птаху?..
– Николе же с птахою древляною разлучатися. Ако та у него напевает! Якы соловей заливатися [165].
– Так он всё энто время в Руяне жил?
– Кде ж ему быти? Воевода велел Добромилу за ним приглядати. Добромил же отправити его на житие к удовои Несмеяне. Она нарече его Молчун. Есть аче не говорлив, да зело горазд. Изтобкы ейя на староство убо изукраша… двор чуден вельми, все на вырезе – взор не отведеши… [166]
Пытаясь унять выпрыгивающее из ушей сердце, Гришка вышел из карамо, достал из мешка фонарь, приметив слева от входа расчищенную от снега дорожку, направился к загону. Издалека заприметил долговязого мужика в вывернутой мехом наружу охотничьей парке Косыра. Он и вправду поил из ведра оленя, того самого, чёрного, помеченного когда-то шаманом.
Заметив свет, долговязый обернулся. Фонарный луч отразился в треснутых стёклах его очков, бородач прикрыл лицо рукою.
– Зачем же ты их золой поишь? – дрожащим голосом спросил Гришка.
– В костной золе высокое содержание соли. А при подкормке солью у оленей повышается усвояемость лишайникового корма, – деловито разъяснил Андреич.
Это же он, самый настоящий Андреич, собственной долговязой персоной! А не какой-то убогий Молчун!
Стёкла его очков потрескались, лицо заросло бородой, волосы скатались, но голос оставался прежним. Гришка сделал шаг вперёд и обхватил давнего знакомца руками:
– Андреич, ты! Жив, здоров!
Андреич ненатурально покашлял и почему-то спросил:
– Вы меня знаете?
Его слова полоснули Гришку по самому нутру:
– Ты чего, Андреич? Это ж я, Гришка! Гришка Сковорода…
– Григорий Сковорода? Припоминаю такого, кажется… первый философ Российской империи?
– Сам ты хвилософ, – рассмеялся Гришка, – Гришка я! Чистильщик обуви, друг твоего сына Серёжи…
– У меня есть сын? – удивился Андреич. – Не может быть, я бы помнил…
Гришка заглянул Андреичу в глаза. Приметив неподдельный испуг, вмиг понял, что тот не дурачится.
– Ты что ж, ничегошеньки не помнишь? – из Гришкиных глаз хлынули слёзы, мороз больно жалил щёки. – Совсем ничего? Ни Галю, ни меня, ни Серёжу?
Андреич растерянно покачал головой.
– Руян помню, Несмеяну, Добромила… Серёжу – нет.
– Хвилософа своего помнишь, а нас нет? – Гришку затрясло. – Свистулька! Где твоя свистулька?
Андреич вынул свистульку из-за пазухи:
– Энто я её тебе подарил! Помнишь? А ты мне – энти часы! Видишь?
Андреич протёр пальцем стекло часов, пригляделся:
– Часы… помню! Сейчас восемь часов семнадцать минут? Какая занятная штука! Ты можешь одолжить мне её ненадолго?
Гришка расстегнул ремешок:
– Забирай! Токмо скажи мне, что ты меня вспомнил.
– Ты Григорий Сковорода! – отчеканил Андреич, улыбаясь. – Ты же сам мне только что представился.
Гришка рухнул в сугроб. Громко шмыгнул носом, утёр нос рукавом шубы.
– Жив, и то ладно! А как твою башку садовую поправить, даст Бог, разберёмся…
Поутру, перед обратной дорогой, Гришка решился-таки заглянуть в Косыров сундук. Откинул крышку, увидел бубен – новый, маленький, совсем не похожий на Косыров. Под ним – шаманскую парку с поблёскивающими в огненных всполохах новенькими мыраками.
Зубрек положил тяжёлую ладонь на Гришкино плечо:
– Косыр бе отвещал ти выковати [167].
– Получается, он всё знал наперёд?
– Шаману многыя ведомо [168].
– Но я не могу энтого принять…
– Ужде прийме, Яриске! Не ты ли ночьсь на йего пынгыре играше, Косыровы песни не оставляше? [169]
– Я?
– Еси, Яриске! [170]
Гришку бросило в пот:
– Но я не могу остаться здесь. Я обещал Груздине вернуться…
Зубрек усмехнулся:
– Шаман не отымаше оу тебе свободы, Яриске! Иже есть пожаловал тобе свои крыле! [171]
– Крылья?
Зубрек кивнул на сундук:
– Тамо суть аще что… [172]
Гришка бережно отложил в сторону парку и бубен, заглянул на самое дно. Вынул тяжёлый ушастый котелок. Тот самый, что когда-то отыскал в лесу. Он доверху был набит золотыми монистами, серебряными запястьями, диковинными каменьями, медными фигурками.
– Что мне с энтим делать?
Зубрек равнодушно пожал плечами…
Сложив парку и бубен в мешок, Гришка обвязал котелок тряпицей