– Я не вор, – спокойно сказал он, – и ты энто прекрасно знаешь. А отчёт пред тобой боле держать не намерен. Чай, не дитё!
Отец громко сплюнул:
– А хто ж? Мужик, што ля? Бородёнка проклюнулась и туда же?
Отцова рука снова взвилась, он хотел огреть Гришку плёткой, но не успел. Гришкина ладонь крепко обхватила сухопарое запястье, не дала сделать взмах, стянула вздувшиеся вены похлеще железного наручника. Плётка безвольно обвисла, а потом и вовсе выпала из отцовой руки. Сизые веки дрогнули. На сей раз от удивления.
Распахнулись, точно ставни поутру.
– Ты глазами-то не хлопай, – прошипел Гришка, – не ударю. Я сыновний долг знаю. Но и себя тронуть не дам. А вот ежели увижу, что руку на мать поднял, – не пощажу, не посмотрю, что старик!
Приметив потухший отцов взгляд, Гришка отпустил его ослабшую руку, поднял с пола плётку.
Глашка шарахнулась в сторону и робко промямлила:
– Гриша, а может, картошечки? А? С пылу с жару…
– Собаку мою накорми, – сухо сказал Гришка, – ежели потроха есть – не жалей. Ей голодом нельзя, молока не будет.
– Ох ты, Боже ж мой! – Глашка всплеснула руками и, сердобольно покачивая головой, выскользнула из дому.
– Вот, значитца, как! – прохрипел отец и опустился на лавку. – Кормил я тебя, кормил. А ты, паскудник, на меня руку поднял?
– Посеявший ветер пожнёт бурю… – повторил Гришка вертевшиеся в пустой башке услышанные нынче слова проповеди.
Не глядя на отца, он внёс мешок в дом, пристроил вещи, переоделся и вышел вон. Уже в сенцах услыхал тихий, будто бы виноватый голос:
– Сынок?
Гришка обернулся.
– На опохмелье дай, сколь не жалко…
Порывшись в кармане штанов, Гришка бросил отцу пятак. Тот не поймал. Монета звонко брякнулась о стол, отлетела на пол, повертелась вокруг ножки стола и тихо легла на бок. Отец опустился на карачки, треснувшись лысеющей башкой о засаленную столешницу, чертыхаясь, забрался под стол, ёрзая по полу нечёсаной бородой, принялся ощупывать половицы…
Гришка отвёл взгляд – уж очень жалкое было зрелище.
Выйдя за порог, перекинул через плечо ремень с полным ваксы коробом, свистнул облизывающуюся Таму, дождался едва поспевающих щенков и пошёл прочь. По дороге забежал к Петровичу в участок, расспросил его про ограбление губернатора. Тот подтвердил происшедшее слово в слово. На Гришкин вопрос о Серёже Петрович скучно мотнул головой. Мол, с той самой ночи ограбления не видел малахольного…
Гришка расположился на Покровке под фонарём напротив театра. Битый час не подымая головы, полировал чужие башмаки. Время было позднее, но место хлебное, народу хоть отбавляй. Руки споро делали своё дело, в башке же царила полная сумятица.
Гришка пытался сообразить, чем обернулось его путешествие для Серёжи. Разбилась али склеилась энта проклятая кружка? Груздина шепнула на прощание, что у Серёжи всё хорошо. Вернулся, мол, в своё время, в школу пошёл. А боле ничего не сказала…
Андреич кое-что вспомнил, но далеко не всё… Отчего-то напрочь вычеркнул меня из памяти! И сколь ни пытался я ему на глаза показываться – всё зря!
Груздина сказала, всё оттого, что из его головы стёрлось то, что случилось до перемещения. То бишь ровно до того, как его в подземелье шарахнуло. И ещё все научные открытия из больной головушки куда-то улетучились. Ну, энто и не жалко! Глядишь, не станет боле по подземельям лазать. Себя бы вспомнил и семью свою, и то слава Богу.
Не раскрыла Груздина и как Андреич вернулся в своё время. «До» или «после» того, как Серёжа встретился со мной? Еже- ли «до»? Тогда, считай, и встречи нашей не было? Я про то помню, а Серёжа знать не знает? Не… Не может такого быть! Разве ж забудет меня друг закадычный? Да ни за что!
А ежели «после»? Тогда Серёжа вернётся в Томск к отцу и заживут они лучше прежнего в своём тереме с жар-птицами… И ежели не забудет он меня, всё равно не свидеться нам боле…
Грудь защемило, тоненькой стрункой запищала-застонала внутри тоска-печаль…
Эх, не услыхать мне боле Серёжиной скрипки!
Кто-то нахально шмякнул башмаком по деревянному ящику.
Ни «здрасьте» тебе, ни «пожалста». Да и башмак так себе, видавший виды… Не раз штопанный, хоть сразу и не разглядишь… Но у меня-то глаз намётан! Нос вона – поцарапан…
Царапина показалась Гришке очень знакомой.
Да и шов двойной, с лёгкой неровностью, вот тут, подле шнуровки…
В Гришкиной груди что-то оборвалось, точно та самая струна пищала-пищала да и лопнула.
Он поднял глаза. В дрожащих отсветах фонаря увидел конопатое лицо, конфузливую белозубую улыбку, нимб из торчащих во все стороны завитков… Гришка потёр глаза кулаками, приметил вертящегося у ног чернявого щенка…
Нимб всё ещё светится…
– Шишкин корень! Серёжа? – вскрикнул Гришка и не признал собственного сиплого голоса.
– Григорий? – Нимб дрогнул вместе с пламенем фонаря, конфузливая улыбка испарилась, веснушки сползли с раскрасневшегося носа.
– Ты того… не реви токмо! – Гришка шмыгнул носом и чуть было не задушил друга в объятиях…
Спустя час они разменяли очередной заработанный Серёжей империал, привязали собак к ограде и чинно расположились в трактире «У Кузьмича».
Еремей Сидорыч нынче крепко смахивал на того самого Еремея-толмача, что служил Груздине. Гришка никак не мог отвлечься от этой мысли и всё время косил на него правым глазом. Но как только тот вынес «де-воляй», Гришкины думы потекли в правильное русло. Дожевав, он спросил Серёжу, как тот снова здесь оказался.
– Знаешь, а я ведь думал, что всё это бред сумасшедшего: смерть папы, ты, губернатор, ярмарка… – тяжело вздохнул Серёжа. – Навязчивый сон, который долго меня не отпускал. Мама меня тогда к психологу водила… Тот внимательно слушал мой рассказ про то, что я как будто в двух параллельных реальностях живу. В настоящей – папа жив и почти здоров, только не помнит ничего… А в той, другой, что ночами снится, – всё гораздо хуже… Там я после смерти отца места себе не находил, музыкальную школу бросил, и нам пришлось перебраться в Нижний, а потом и вовсе об асфальт в арке треснулся и очутился в девятнадцатом веке… Психолог сказал, что такое случается на фоне сильных переживаний и это всего лишь конфабуляции…
– Конфабу… что? – выпучил глаза Гришка.
– Я загуглил потом – это ошибочные воспоминания, в которых реальные факты сочетаются с вымыслом и переносятся во времени. И всё это из-за психологической травмы, вызванной беспамятством отца. Ну, типа, мой мозг вытесняет всё, что не может принять,