Квартал китайский весь в гуденьи гонгов,
Ревущий, синий Тихий океан,
На мысе черный лес в огне зари,
Костры на сонных пляжах, вой голодных пум, —
По строю гор, пожарищам пустынь,
По ночи в рое звезд и тявканью койотов,
По серому гурту, бредущему в пыли
Под резкий свист лассо и щелканье кнутов,
По желтизне полей, волнуемых чинуком,
По снежным пикам, апельсинным рощам,
По грубым, дерзким, юным городам,
Восставшим, хвастая из ничего,
Я узнаю тебя, Америка.
Его слово живописно — это заметили еще читатели «Восставшей Мексики». Ограненное размером и рифмой, оно особенно выразительно там, где мысль относится с зримыми деталями самого лика земли.
Вот, например, ридовская «Пустыня»:
Она безмолвию навек обречена,
Но на песках, застывших в смертной муке,
Погибших душ невидимые руки
Неведомые пишут письмена...
Или ридовский Нью-Йорк в знаменитой «Оде Манхэттену»:
Пусть новый Тимофей поднимет лиру выше
И воспоет Нью-Йорк. Все шпили и все крыши
Огнем бессмертного пожара пышат...
Или ридовский «Тамерлан» с картиной древнего Самарканда:
И, сразу, бурю звуков сотворя,
Запела мощно каждая труба,
И в каждой ноте город погибал,
И в каждом такте смерть была царя...
И все-таки, если говорить о том, какое начало в ридовской поэзии возобладало бы, если рассматривать его поэзию в перспективе лет, то это, так кажется мне, была бы социальная поэзия. Одним из самых сильных впечатлений в жизни Рида, впечатлений, к которому он возвращался годы и годы, была его встреча с Нью-Йорком. Нью-Йорк для Рида — это очень много. Собственно, Америку, жестоко бедствующую, горящую на вечном огне нужды, и праздно-корыстолюбивую, паразитическую он познавал здесь. Именно Нью-Йорк дал ему представление о том, что есть классовый мир.
Немые тени безработных в сквере,
Постель бездомных — жесткая трава.
В холодном мраке бьют куранты два.
Гремят шаги в пустынной тишине.
Огромный город спит, храпя во сне...
Как ни велики традиции такой поэзии в американской литературе, поэзии, которую можно условно назвать социально-патетической, Рид ищет новые ее грани. Все явственнее в его политических стихах звучит сатирический голос. Именно сатирический. У него на прицеле общественное зло, поэтому снаряды, которыми он бьет по цели, соответствующего калибра. Беспощадное остроумие — вот его калибр.
Весьма великий человек
Наш Джордж Силь-вес-тер Ви-е-рек!
По-европейски стих соорудил —
Гимн в честь Брюха, и Фаллоса, и Могил.
Пред ним наивен, пресен, сер
Оскар Уайльд иль Шарль Бодлер...
Ну, разумеется, в этих стихах носители общественного зла своеобразны. На том воображаемом суде, которым судит Рид врагов Америки, это не столько главный ответ — это более чем серьезный враг. У него уже начался процесс размежевания с теми, кто отдавал литературу в рабство капиталу, а следовательно, несвободы, хотел заточить литературу в стены знаменитой башни, которая хотя и называлась башней из слоновой кости, но в действительности имела каменные стены.
Я — символ утонченности слова.
Значусь я первой из высших граф,
Я — воплощенье культуры, как новый
Трансатлантический телеграф... —
клеймит он снобов.
Что-то его стихи той поры восприняли от злых песен Джо Хилла — нет, не только «ответчик» стал крупнее, сами стихи обрели характер поэтической речи, адресованной массе, а поэтому стали откровенно-доступнее и, пожалуй, гневнее:
Твердят с недавних пор,
Что деньги манят нас.
Какой нелепый вздор!
Мы им возмущены:
И взяточник, и вор
Исправились тотчас,
Печатью спасены,
Печатью спасены!
Нам еще предстоит открыть Джона Рида-поэта. Подлинно стихи Рида — свидетели живые его необыкновенной жизни. Наверно, не все его стихи равноценны, но в истории американской поэзии новейшего времени ридовская поэзия — заметная, хотя и мало исследованная тема. И дело не только в том, что это стихи Рида, что само по себе и интересно, и в высшей степени важно — ценны сами стихи, количество благородного металла, который в них содержится. Немалый труд собрать стихи Рида — никто и никогда этого не делал с той обстоятельностью, какой этот труд заслуживает. Ридовские стихи хранят его записные книжки, письма к Мейбл Додж и Луизе Брайант, подшивки гарвардских изданий, равно, как «Мессиз» и «Метрополитен» (кстати, песни мексиканских повстанцев, которые Рид воссоздает в своем переводе в «Восставшей Мексике» — тоже своеобразно отразили поэтический талант Рида)... Так или иначе, а эта работа важна и, так мне кажется, для переводчика благодарна. Однотомник ридовских стихов ждет своего поэта-энтузиаста, который соберет эти стихи и представит миру Рида-поэта.
Рукописи Пушкина усыпаны рисунками. Их так много и они так легко лежат на рукописных листах, подчас едва заметные и невесомые, что, казалось, сверни лист желобком и ссыпь их в шкатулку, ссыпь и запри, чтобы они ненароком не затерялись. Именно это сделал и автор книги «Рисунки Пушкина», собрав рисунки и сравнив их с рисунками Гюго, Гете, Байрона. Все это интересно и ново. Однако мне хотелось вернуть рисунки Пушкина на те самые рукописные листы, на которых они лежали, и поставить такой вопрос: как соотносятся они с текстом рукописи, которую украшают. На полях рукописи «Медного всадника» поэт начертал повешенных декабристов, и это точно свидетельствует, какой тропой шла мысль поэта, явная и тайная, явная в стихах поэмы, и тайная — в рисунках. Но в иных пушкинских рисунках связь с текстом рукописи не столь явна, но и это интересно, если поглубже проникнуть в смысл рукописи и рисунков.
Не могу сказать, чтобы рукописи Рида были усыпаны стихами, но на полях рукописей и дневниковых набросков стихи встречаются: строфа, строка, полустрока, неожиданно оборванная... У стихов та же функция, что и