У ее слагаю ног
Все, чем я в себе горжусь...
Мысль вспыхнула и погасла, и, нет, не отсвет огня, а его блик, правда, блик сильный, как сильна была мысль, лег на бумагу.
Рида вызывали к следователю вновь и вновь. Все изощреннее были угрозы, все длиннее список обвинений. Уж не завуалированно, а прямо ему давали понять, что его положение серьезно весьма. Рид не исключает казнь. («Мы не увидимся, ты и я...») Он думает о смерти. И его обращение к любимой предполагает эту мысль: конец пути. И все, что он пишет в эти дни, похоже на завещание. И в письмах, адресованных матери, и в посланиях к Луизе сквозит эта мысль: конец пути. Конечно же, многое не сделано, многое из того, что вынашивалось годы, но в этом нет раскаяния... Сделано такое, что будет жить.
Рида удалось вызволить из тюрьмы, но все, что было им написано в конце зимы двадцатого года, не утратило своего смысла в конце лета: будто тиф, что скрутил его и приковал к смертному ложу, был послан ему вослед финскими тюремщиками, послан вослед и настиг... И с новой силой зазвучали тюремные ридовские письма, тюремные ридовские стихи: «У ее слагаю ног все, чем я в себе горжусь...» У ее ног?.. Нет, теперь она была прикована к ложу Рида. Дни и ночи на бессонной вахте... И, наверно, письма Рида, присланные ей из Або, встали в ее сознании, строка за строкой — сейчас ты откроешь в них такое, что было скрыто для тебя прежде.
«...В голове у него все время вертелись стихи, разные истории, и выдумки, одна чудеснее другой. Он все повторял: «Знаешь, когда очутишься в Венеции, то без конца спрашиваешь встречных: «Это Венеция?» — просто потому, что приятно услышать ответ». Он говорил, что в воде, которую он пьет, полно песенок. И, совсем как ребенок, сочинял необыкновенные приключения, которые будто бы случаются с ним и со мной и в которых мы проявляем чудеса храбрости... Даже когда наступила смерть, я не верила, что он умер. Я не выпускала его руки и продолжала с ним разговаривать, кажется, я просидела так много часов».
Да, стихи в нем жили до последнего вздоха. И стихи о Луизе. Светлые стихи. Именно светлые. Прочтешь их и не обнаружишь, что не все было так безоблачно, как в этих стихах. И не могло быть безоблачно. Правда, когда Рид отправился на европейский фронт — Луизы с ним не было. Но она была позже. И в предоктябрьские грозные дни. И в момент штурма Зимнего. И в дни, последующие за переворотом. Их любовь была ему не просто сподвижником, она была ему опорой. Эта небольшая женщина (она была Риду повыше плеча), ласковоокая и яркогубая, почти всегда чуть-чуть простоволосая и нарочито небрежно одетая, слыла среди друзей Рида натурой артистической. Она не просто была советчицей Рида и поверенной его сердца, она пыталась сама видеть, осмысливать виденное — книга, написанная ею о русской революции («Шесть красных месяцев в России») обнаруживает талант недюжинный.
Вот что интересно. Он видел Петроград семнадцатого года и ее глазами, но стихи об ином. В них даже не угадывается время... Больше того, революция вошла в текст рукописи, а любовь вынесена на поле. Революция писана прозой, а любовь — стихами. Видно, революция и любовь пока что шагали параллельными тропами и должны были сомкнуться позже. Говорят, что Рид вынашивал замысел большого романа, а может быть, цикла романов, чем-то напоминающих «Человеческую комедию». В той же финской тюрьме он набросал нечто вроде плана и подступился к тексту. Потом решил возобновить работу после освобождения. Видно, в романе революция и любовь должны были соединиться. Когда встретился с Луизой, говорил ей, что теперь как раз и пришло время засесть за роман.
Наверное, этот замысел в нем возник не теперь. Чтобы выносить его, нужны годы. Он шел к этому. Не дошел.
ГЕРБЕРТ УЭЛЛС НА МОХОВОЙ...
К дороге третьей
Говорят, Корней Иванович сказал: «Ну, что же, это будет и мне интересно...» — и я поехал в Переделкино. Было начало лета — оно припоздало, но теперь казалось знойным. Яблоневые сады виделись серыми — апрельские заморозки точно опалили их. Серой была и хвоя в лесу, а тропы пыльными, как пыльной казалась вода в переделкинских прудах.
Вспомнились предвечерние прогулки с Корнеем Ивановичем по большому, а потом по малому переделкинским кольцам, и его рассказы о дипломатическом Питере — он его знал... Казалось, только его и можно было спросить: «Как выглядело российское иностранное ведомство на Дворцовой, шесть?» Или: «Как постороннему взгляду виделось российское посольство на Чешем-плейс в Лондоне?» А заодно порасспросить о людях, для нынешнего времени совсем экзотических: министр Сазонов, посол Бенкендорф или его английский коллега посол Бьюкенен... Оказывается, Корней Иванович их знал и мог сообщить нечто такое, что в наше время никто уже сообщить не может. И вот новая встреча с Чуковским и новый разговор, в какой-то мере родственный тому, что был начат на кольцевых переделкинских тропах: Уэллс, его поездка в Россию осенью двадцатого, та самая, когда он беседовал с Лениным, его пребывание в Питере до и после Москвы. Среди тех, кого видел англичанин в России в ту осень, был и Чуковский — в книжке Уэллса он упомянут...
— Корней Иванович у себя?
— Да, на веранде...
День уже перевалил через полуденный хребет, и, почувствовав прохладу, Корней Иванович перебрался на веранду — в ее левом углу под тентом стоял топчан и стол. На столе томик Блока, стакан с лесными цветами, недавно сорванными, папка с материалами, возможно, об Уэллсе... Я не видел Корнея Ивановича несколько лет, и перемены, происшедшие в нем, были мне заметны лучше, чем тем, кто его видел постоянно. В том, как он реагировал на повороты нашей беседы, как взвивал брови и грозил длинным пальцем, как вздыхал и как смеялся, как вдруг поднимал руку и, обратив ее к вам ладонью, отрицательно поводил, во всем этом была прежняя живость и острота восприятия, хотя сам он и поддался натиску лет: краски лица стали иными, да побелели и завились волосы на висках, они теперь были пушистыми...
Беседа началась с