Она улыбается.
— Нет, лифт... недавно, года с четырнадцатого. Дом много старше лифта.
Она замечает, что я все еще смотрю на портрет человека в эполетах.
—Я вернула этот портрет недавно...
Наверно, у Брантинга было основание убрать портрет человека в эполетах из своей квартиры — ведь под крышей этого дома в свое время собиралась молодая Швеция, жаждущая перемен. И не только интеллигенты, но и рабочие: на монументе, что стоит посреди Стокгольма, я видел рядом с Брантингом портного... Молодая Швеция была в ту пору революционной.
Быть может, и Мария Ульянова была принята Брантингом здесь — ведь письма Ленина, те, что я видел в стокгольмском архиве, могли храниться и в этом доме.
Мы возвращаемся к столику, что стоит под громоздкой коробкой уличного фонаря, и Соня Брантинг уходит в свой теремок, чтобы вернуться с массивной книгой, которую она едва охватывает.
— Вот тут о нем все сказано...
Я раскрываю книгу: своеобразная дань шведской социал-демократии своему прародителю — книга о Брантинге. Да, монография, иллюстрированная с почти расточительной щедростью, — благодарное чадо воздает хвалу своему предтече, нет, не только за диво рождения, но и за еще большее диво спасения.
— У нас его зовут реформистом, — произносит она и испытующе смотрит на меня.
Приходит Яков Брантинг, сын Жоржа Брантинга, журналист и поэт. Высокий, светлолицый, с маленькой золотисто-рыжей бородкой, он держится с благородной простотой и скромностью.
— Нет, публикацию шведских стихов в России надо начинать не с меня, — говорит он смущаясь. — У нас много поэтов, которые больше меня достойны этого...
Мне стоит труда убедить его прислать стихи. Он уходит, и я замечаю, что разговор с ним заметно взволновал хозяйку дома:
— Он очень похож на деда и характером — у того тоже была эта добрая строгость... — говорит она.
Она вспоминает брата.
— Он был человеком, свободным от предрассудков, непримиримым к всяческому злу. Может, поэтому он с такой энергией и воодушевлением атаковал фашизм. У брата с сестрой часто общая вера. Для нас этой верой была ненависть к фашизму... Собственно, это и сделало нас друзьями Коллонтай.
Я знаю: Соня Брантинг нашла формулу дружбы молодых Брантингов с Коллонтай — антифашизм, деятельный и непримиримый, сделал ее с братом друзьями Коллонтай.
— Когда я гостила у госпожи Коллонтай в Москве...
— Вы были у нее в Москве?
— Да, я жила у нее на Большой Калужской, в сорок восьмом. Мы вспоминали Швецию, и она однажды сказала: «Стать другом — это найти язык сердца. Нет ничего дороже, как найти язык сердца».
— С Коллонтай вы нашли этот язык?
— Да, так мне кажется.
Прежде чем покинуть Нортуллагатан, я перешел улицу и поднялся на холм, где стоит зеленая вышка стокгольмской обсерватории, той самой, под сенью которой родился шведский социализм. С зеленого холма пятиэтажный дом Брантингов казался меньше обычного. Я смотрел на этот дом и мысленно отыскивал окна квартиры, в которой я только что был. Я думал о трех поколениях семьи Брантингов, у каждого из которых был свой путь, нелегкий. Разговор с Соней Брантинг обнаружил это достаточно. Она хотела быть дочерью своего отца, наверно, по-своему гордилась этим, гордилась в такой мере, что критику в его адрес относила и в адрес свой, хотя и понимала многое из того, что отец, так мне думается, понять не мог...
3
Когда на другое утро я встретился с Ириной Львовной, имя моего следующего собеседника было уже известно.
— Я только что говорила со Стефаном Далем, в своем роде главным славистом Королевской библиотеки. Я сказала господину Далю о вашем желании видеть его, он готов быть у вас в гостинице через час.
Действительно, через час Стефан Даль был у меня. Сухощавый, чуть-чуть сутуловатый, стремительный в движениях и речи, кстати, речи русской, он внимательно выслушал меня, изъявив готовность оказать мне содействие в моих поисках.
— Я жду вас в Королевской библиотеке в понедельник. Все, чем библиотека располагает, — в вашем распоряжении, — откланялся он, склонив голову, при этом я ощутил жестковатое рукопожатие его руки, и удалился.
Когда в понедельник я позвонил ему, мне послышались в его голосе нотки, которых я не обнаружил прежде, — Даль волновался.
— Кажется, что-то... проклюнулось стоящее, — произнес он, — как условились, я жду вас в библиотеке.
Я взял такси и устремился в библиотеку. Даль встретил меня у входа.
— Прошу вас — мы пройдем сейчас в мой кабинет — там все приготовлено.
Я последовал за Стефаном Далем. В том, как он шел по коридору, приподняв плечи, как он подошел к двери и, открыв ее, отступил, наклонив голову, — было нечто протокольное — какой-то стежкой, для меня неведомой, эта манера держать себя и говорить пришла в сегодняшний день из того века и, как я заметил в Стокгольме, стала достоянием не только Стефана Даля.
Между тем Даль усадил меня за свободный стол и с той же радостной церемонностью, с какой сделал все остальное, положил на стол папку, на вид достаточно объемистую.
— Вот то, чем я хотел обрадовать вас, — сказал он, и я почувствовал, что ему доставляет истинное удовольствие произнести эти несколько слов. — Здесь письма госпожи Коллонтай. Сто писем. Они адресованы Элен Микельсен. Это имя вы можете и не знать. Микельсен — писательница, автор повести, посвященной жизни шведов, живущих в провинции Сконе. Ее наставницей и, может быть, руководительницей была другая наша писательница, Элен Кей.
— Чему же посвящены сто писем Коллонтай Микельсен? — спросил Даль, как мне показалось, он успел просмотреть письма и составил общее представление об их содержании. — Вот первое письмо Коллонтай — оно помечено двадцать шестым годом. Собственно, в этом письме своеобразная проекция всего того, что Коллонтай писала Микельсен позже. Однако о чем идет речь в этом письме? Коллонтай пишет, что ей понравилась мысль Микельсен написать книгу о женщинах русской революции, и обещает всячески помочь Микельсен, если она пожелает эту свою идею претворить в жизнь. Разумеется, она называет имена русских женщин, которые, по ее мнению, являются женщинами русской революции. Это Надежда Крупская, Клавдия Николаева, Елена Стасова. Поддержка Коллонтай воодушевила Микельсен. Она взялась за работу. Книга была написана и вышла в свет. Но дружба, которой положила начало эта книга, продолжалась. Может быть, об